Пришлось извиняться, как бы глупо это не выглядело.
— Ты опять завяжешь мне глаза? — спросила я у Шаэля, когда мне показалось, что мои извинения уже приняты.
Он удивился.
— Зачем?
— А зачем ты это делал в прошлый раз?
— Играл в шпионов, — опять засмеялся он.
— Что-то не похоже, — буркнула я, немного обидевшись, что он не собирается открывать мне все свои секреты, несмотря на то, что сразу согласился помочь мне в непростой ситуации.
Впрочем, вскоре я забыла и о своих, и об осликовых обидах. Потому что ехать на осле оказалось ещё труднее, чем на тачке. Приходилось одновременно и балансировать всем телом, и крепко держаться за короткую, жестко торчащую гриву. Мы поднимались по скользкому, то подмерзающему, то подтаявшему склону очень осторожно уже несколько часов. Устали все, и даже Шаэль, который шел пешком. Всю дорогу мы молчали, берегли силы, которых как-то сразу практически не осталось. Я с ужасом вспомнила, что Шаэль говорил о чадящей печке, и предавалась безнадежному унынию от предчувствия, что полностью согреться мне наверняка сегодня не придется. В зимних сумерках невозможно было узнать места, которые ещё совсем недавно я исследовала вдоль и поперек. Не видно было ни камня, с которого я увидела злополучный кулон, ни переката, у которого я во время обвала повредила ногу. Все кругом тонуло в белом плотном мареве, словно в густом ледяном тумане, и это была совершенно чужая, незнакомая мне местность. Наверное, мы действительно шли другой дорогой, но даже этого я со всей вероятностью не взялась бы утверждать. Все тело начало противно ныть, и я уже готова была объявить остановочную забастовку, когда ослики резко остановились за Шаэлем, возглавляющим нашу процессию. Я вдруг поняла, что мы стоим на краю обрыва, где на крошечном плато прикрепилось родовое гнездо моего спутника. Позади нас сомкнулся густыми соснами лес, тут же скрыв тайный путь, по которому мы забирались на этот край света.
— Уф, — смогла сказать я, и это было все, что я смогла сказать.
— Фыр, — сказал ослик, который вез меня, а его товарищ предусмотрительно промолчал.
— Ох! — передразнил меня Шаэль, и, поддерживая, потому что ноги у меня совершенно уже не двигались, повел к такому знакомому крыльцу. Я оглянулась, хотела позаботиться об осликах, но на маленьком, темном пятачке уже никого не было. Словно они растворились в снежном колючем крошеве. Шаэль заметил мой взгляд:
— У нас с ними уговор. Никто никому не принадлежит.
— Они заслужили хотя бы морковки, — негодующе сказала я.
— Они её получили. Честное слово. — Заверил мой спутник.
Мы поднялись по ступеням, с которых ветер тут же сдувал сыпавшийся снег, и очутились в доме, где уже великолепным было то, что не нужно сгибаться под порывами ветра.
Я бухнулась, не раздеваясь, на табурет у стола, Шаэль, так же, не снимая верхней одежды, завозился у печки.
— Я усилил тягу, — сообщил он мне через плечо, так и не повернув головы. — Сейчас согреемся.
Это была чрезвычайно приятная новость. Надежда на то, что скоро будет тепло, придала ускорение моей жизненной энергии. Я вскочила и принялась рьяно помогать Шаэлю растапливать печь. Соприкасались наши руки, грязные с дороги и ободранные щепой, которую мы отдирали от раскудрявившихся поленьев. Тем не менее, казалось, что мы играем на инструменте стихий в четыре руки, извлекая из немого доселе пространства музыку огня. Вскоре уже вовсю трещали поленья, и все те же грязные руки мы прислонили к нагревающемуся боку печи. Когда тепло проникло внутрь, нестерпимо потянуло в сон.
Перед глазами, путая сон и явь, бликами огня замельтешили оранжевые птицы, забили жаркими крыльями, всполошились, широко и беззвучно разевая клювы. Вместо голоса или клекота из птиц вырывался треск и жар, они плыли в красном мареве, превращаясь в птиц огненных, с каждой секундой все удивительней смахивающих на саламандр. Хотя, секундочку, что-то поразилось во мне, где я могла видеть саламандр вообще, откуда я это знаю? Но сон уже совершенно уносил меня из мира, где знают приблизительно, в мир, где чувствуют наверняка, и маленькая огненная саламандра, выпрыгнув из печки, уставилась на меня круглым зрачком вытянутого к виску глаза. То ли сказочная ящерка, то ли нарисованная птица....
— Ты что тут делаешь? — Строго спросила я её. — Ну-ка немедленно возвращайся на свое место! Ты путаешь порядок вещей в моем мире, поэтому иди обратно.
Саламандра распрямила невесть откуда взявшиеся крылья и тоненько, но внятно прошипела:
— Олег....
— Он жив? — обрадовалась я, но саламандра тут же строго перебила.
— Велел передать, что совсем рядом....
На саламандру опустился ботинок Шаэля. Я вздрогнула и проснулась. Подняла на него глаза, мой спутник и защитник действительно уже стоял рядом со мной, а не сидел, прижав руки к печному боку напротив.
— Зачем ты наступил .... — все ещё сонно пробормотала я.
Он открыто улыбнулся:
— Чуть заслонку приоткрыл, щепка горящая вылетела. А ты совсем спишь уже. И разговариваешь во сне. Смешная. Пойдем на кровать.
— Пойдем. — Послушно согласилась я. — Вот только умоюсь...
И все перед моими глазами уже совершенно не шутя, поплыло. В сон я провалилась в эту же секунду окончательно и бесповоротно.
Глава двадцать первая. Предательство?
Утро было добрым, несмотря ни на что. Сначала я поняла, что мне тепло и уютно, потом тут же вспомнила, что снилось что-то хорошее, но совершенно не помнила, что именно, затем осознала, что ощущение защищенности исходит от бока Шаэля, к которому я прижалась во сне. Мы спали грязные и одетые, съежившись на довольно узком диване, но это все равно было хорошо. Кто-то обычный, не пугающий был совсем-совсем рядом, и это давало мне ощущение счастья.
Шаэль как-то сразу, даже не вздрогнув спросонья, открыл глаза. Мы смотрели друг на друга, молча улыбаясь только глазами, несколько минут, и замечательное ощущение безмятежности продолжалась. Не было даже напряжения, которое возникает между мужчиной и женщиной, спящих на одном диване. Пронеслась мысль, что это все-таки странно, совсем недавно нас просто швыряло друг к другу волнами страсти, а тут вдруг внезапно шторм, переходящий в цунами, сам собой иссяк, затих, превратился в совершенно безветренный штиль. Словно мы были давними супругами, прожившими бок о бок несколько десятков лет и понявшими, что главный смысл отношений — это тихое, безмятежное лежание рядом в такое вот замечательное утро. О крайней мере, я чувствовала так.
— Привет! — наконец все так же тихо, то ли глазами, то ли уже вслух сказал Шаэль, который неизвестно что думал по поводу безмятежности.
Я наконец-то моргнула, и в пронзительной тишине мне показалось, что ресницы мои опустились с громким скрежетом. И тут я поняла, почему тишина кажется такой невероятной. Ветер стих. Совсем. Мы проснулись в белом безмолвии, очевидно, занесенные снегом в безразличных к любым событиям горах. Ни шороха, ни треска, ни робкого чириканья за окном. Ничего.
— Утро... доброе? — я еле шепнула, но опять же показалось, что мои слова покатились громовыми раскатами по половицам дома.
— Угу, — сказал одними ресницами Шаэль. И тихонько потащил из-под моей головы свою руку, на которой, как оказалось, я лежала. Попробовал её согнуть, немного поморщился. Наверное, моя голова своими тяжелыми мыслями все-таки отдавила ему предплечье.
— И? Что? — спросила я не очень внятно, но он понял.
— Займемся устройством быта. Неизвестно, сколько времени нам понадобиться куковать здесь. Кажется, мы все-таки оказались совершенно отрезаны от мира. В смысле, даже от Аштарака, который оказался отрезанным от мира. Славно, что успели. Прямо вот ещё бы чуть-чуть и не прошли.
Я все ещё никак не могла понять, почему все-таки между нами просто такое сестринско-братское тепло. Ровно такие отношения и ощущения, какие были в этой же комнате месяц назад, когда он привез меня сюда раненую. И вдруг до меня дошло.
— Кулон? — вопросительно посмотрела я прямо в глаза Шаэлю. И только сейчас заметила, что глаза у него золотисто-карие, золотого, необычного цвета.