— Ануш забрала, — кивнул он.
Мне стало ещё спокойнее, если это вообще было возможно. Казалось, что прямо вся растекаюсь по дивану от спокойствия. Таким образом, я стала неторопливо стекать на пол, чтобы подойти к окну и посмотреть, что там творится. Стекло оказалось совершенно заснеженным, и видно из него не было совершенно ничего. Белая пелена. В избе, даже отдельно от пышущего даром Шаэля оказалось вполне тепло. По крайней мере, на свитер, в котором я, как оказалось, спала, не нужно было надевать куртку и шаль. Шаэль уже опять колдовал около отдавшей нам тепло и остывшей к утру печки, я посмотрела на щепки, разбросанные вокруг, и внезапно вспомнила что-то важное. То, что, то ли приснилось, то ли пригрезилось.
В поисках следов призрачной саламандры я внимательно оглядела половицы вокруг печки. Шаэлю о своем вчерашнем видении почему-то мне совершенно не хотелось сообщать.
— Ты что-то ищешь? — он обратил внимание на мой сосредоточенный вид.
— Да так.... — ничего. Честно говоря, не знаю сама, зачем ему соврала. Ничего особенно на половицах, замусоренных щепками, не обнаружилось. Я стала помогать Шаэлю, сметать их в одну кучу.
Когда печка опять разгорелась, мы отправились разбирать рюкзак, брошенный вчера у порога. Там оказался приличный запас всяческих консервов и круп. Было даже три бутылки подсолнечного масла и два пакета с конфетами. Сначала я расстроилась, что это были карамельки, а не шоколадные конфеты, а потом обрадовалась, что они вообще были. Собственно, пока мы расставляли упаковки по полочкам в шкафу, я умудрилась незаметно съесть несколько карамелек, которые вдруг показались мне вкуснее даже шоколадных конфет. Шаэль, конечно, заметил, но ничего не сказал, только хитро усмехнулся.
Чудесное безмятежное утро продолжалось, и пока мы варили кашу на разгоревшейся печке, и пока наводили порядок в комнате, изрядно подзаброшенной с того момента, как я вынужденно тут гостила в прошлый раз. Шаэлю с трудом удалось немного приоткрыть дверь на крыльцо. Он присвистнул, когда выглянул наружу, и сказал:
— Славненько нас замело. Ну, ничего, завтра попробую убрать снег. Если только ночью опять снегопада не будет. А сегодня объявляю день отшельника.
И засмеялся, очень довольный собой.
Сквозь белое марево, окружавшее нашу заброшенность, незаметно стали пробиваться сумерки. Белый свет наливался блестящим серым, и хотя, судя по всему, до ночи было далеко, как-то сразу без перехода утро перевалило на вечер. Томность долгого пробуждения превратилась в вечернюю приятную усталость. Мобильный я отключила, поэтому времени не стало. Как и всего пугающего, что могло прийти из вне с резким звонком.
Мы наелись каши, и сытые, разомлевшие, сидели на одеялах, которые накидали на вымытый пол перед печкой, смотрели на огонь. Я устроилась в надежных руках Шаэля, спиной чувствовала его такое живое и теплое дыхание. Он был спокоен до какого-то совершенно неведомого мне доселе предела, и это было замечательно.
— А расскажи мне...
Шаэль опять словно подхватил мои мысли, как всегда, не давая закончить фразу.
— Ты хочешь узнать об Ануш?
— И о твоей маме. Извини, если это звучит грубо, но я действительно хочу знать о ней.
Он помолчал немного, но не трагично, а с легкой грустью. Огонь заметался чуть более тревожно, словно вторил мыслям моего такого неожиданного друга.
— Ануш рассказала тебе легенду, я знаю. Наш род очень древний, это я слышал с самого детства, сколько помню себя. Потомки жрецов старинного, запретного культа, рассеянные после изгнания по миру. Может, где-то сохранились и другие общины, я не знаю, потому что все мы живем внешне обычной жизнью, не открывая своих корней. Единственное, что можно заметить, это особое почитание женщины в таких семьях. Женское священно в нашем культе. Так вот, моя мама и тетя Ануш — сестры. Это особый знак, который не проявлялся уже несколько столетий, насколько мне известно, когда в одной семье рождаются две девочки, близняшки. Похожие, как две капли воды, но одна темная, другая светлая. Есть ещё несколько примет, которые определяют знаковость этого события, но тебе об этом знать не нужно. Я и сам всего не знаю. Так вот моя мама родилась светлой, тетя Ануш — чернее ночи.
— А отец? Ты никогда не говорил об отце, — вдруг поняла я.
— Потому что я сам его никогда не видел. Вообще-то, в обычаях нашего рода отец не очень важен, честно говоря. С самых первых своих дней я помню только тетю Ануш и маму.
— А кто муж Ануш? Сколько я помню, у неё часто гостит целая куча внуков. Откуда-то они взялись, верно?
Шаэль вздохнул:
— Это не её внуки. У Ануш никогда не было ни мужа, ни детей.
— А чьи?
— Это просто дети. Ей при каждом удобном случае родственники и знакомые подбрасывают своих ребятишек. Ануш очень любит детей.
Я переваривала эту информацию:
— Но ты-то точно есть. И точно родился. Неужели тебе не было интересно, кто твой отец?
— Я спрашивал, конечно, про отца, но мама выдавала мне классический рассказ про погибшего летчика. Но так смеялась при этом, что сразу становилось понятно, что она чуть ли не издевается. А иногда говорила, что я — сын шакала, превратившегося в волка. А это уже она говорила серьезно.
— Слушай, мне кажется, эта история каким-то образом связана с легендой о волке Аштарака. Только я никак не могу выстроить эту связь, — опять перебила я Шаэля.
Он опять пожал плечами.
— Я рассказываю тебе то, что знаю. Как сейчас понимаю, меня с младенчества готовили к какой-то важной миссии, но в день четырнадцатилетия прошел обряд забвения. Мне разрешили жить обычной жизнью. Тетя Ануш вернулась в Аштарак, а я как все окончил школу, уехал в город учиться. Двенадцать лет я ничего не слышал и не помнил ни о каких обрядах и древних культах. А три месяца назад услышал внутренний зов. И во мне словно опять включилась какая-то программа. Мама звала меня вернуться в деревню, хотя ни разу по телефону не сказала мне об этом. Я просто почувствовал. Когда приехал, она умирала. Причем дома, не разрешая ни соседям, ни потом мне вызвать врача. Я понял, что это была онкология, но без обследований ничего не мог точно определить, и предпринять тоже ничего не мог.
— Как! — Я подскочила, практически вырвалась из его рук. — Твоя мама умирала, а ты сидел, сложа руки? Ты, врач?!
— Лиза, я не могу прекословить женщине. Особенно маме. Это тоже входит в часть программы, внедренной глубоко внутри меня.
— Робот? Ты робот?
— Может быть, — он довольно равнодушно пожал плечами. — Они сами заложили в меня эту программу. Кстати, я думаю, что в той или иной мере мы все заложники программы, которую в нас закладывают в детстве. Это называется воспитанием. В любом случае что-то настолько древнее, что мне и спорить-то с этой установкой страшно. Проще говоря, я не могу это делать. Мама умирала, сказав, что теперь пришло мое время. Дальнейшее ты знаешь. Мне кажется, что мама тоже выполнила какую-то свою программу и самоуничтожилась. Думаю, что тетя Ануш, дождавшись рождения моей дочери, тоже бы умерла. Мне так кажется.
— А почему именно дочери? — мне от всей этой истории и так было не по себе, а теперь вообще по коже пошли мурашки ужаса.
— Именно дочери. Они..... — Шаэль понизил почему-то голос, хотя смысла в этом в занесенной, оторванной от всего живого горной избушке, совершенно не было. — Лиза, они совершенно серьезно ждали рождения своей богини. А кулон — кстати, это очень древний амулет, — спутал им все планы. И наши с тобой тоже.
— По крайней мере, он спас тебя от унизительной роли быка-производителя, — наконец-то я смогла сказать ему о своем отношении к его месту в этой не вполне нормальной истории.- Твое драгоценное семя....
— Если ты хочешь таким образом уязвить меня или оскорбить, у тебя ничего не получится. — рассмеялся Шаэль. — У каждого своя роль в этом мире, и бык-производитель, между прочим, очень грозное и значимое существо. Можно сказать, он просто символ мужской силы и плодородия.
— Тупой мужской силы, — зачем-то продолжала упорствовать я.
— Но если мой отец — волк, хоть и превратившийся из шакала, то, может, мой символ плодородия не так уж и туп?