— Подойди ко мне, мой сладкий.
Я резко изменила тон голоса на издевательски медовый, подражая демону. И это, хоть всего на секунду, но заставило Генриха остолбенеть.
— Ты... Ты чего? — как-то расстроено по мальчишески проговорил он.
— Ты же повеселиться хотел?! — безнадежность положения вдруг вызвала у меня отчаянное веселье. Терять было нечего, и это состояние словно вывело меня из-под непрерывного насоса перекачки энергии, которая все это время уходила к моему мучителю. Я просто разозлилась. Но очень.
В тот же момент злость, как распрямившаяся пружина, выбросила меня с кровати, в голове пронеслись слова, которые все время повторяли птицы «Научись держаться за воздух», и в это мгновения я вдруг явно ощутила, что они означают. С точки принятия мной пусть безрассудного, но деятельного решения, вдруг воздух действительно сам стал поддерживать меня, он загустел настолько, что я смогла использовать его как опору для прыжка.
Удивленные глаза Генриха, так и не потерявшие свой жуткий малиновый свет, заполнили собой всю комнату. Я словно втягивалась в эти неестественные адские озера, успев удивиться выбору цвета в Преисподней.
— Что же ты приуныл, мой сладкий?! — успела выкрикнуть я с веселой злостью, и резко выбросила вперед руку острым углом куска бывшего окна. В воинственной порыве я ничего не почувствовала, но на шее Генриха тут же прочертилась удивительно ровная линия, набухшая каплями малиновой крови. Он схватился рукой за место ранения, увидел кровь на ладони, и обиженно произнес:
— Мне же больно.... Как ты могла?
И тут я поняла, что мне пришел конец. Он больше не кричал, не ругался. Генрих просто молчал, но интуиция подсказала, что его единственное движение в мою сторону может стать последним для меня. Надо сказать, что умереть я вовсе не боялась. А ужас сковал меня перед чем-то страшным, таким, что за гранью простого человеческого понимания. И я понимала, что ужас будет долгим. Вечно долгим, если можно так перевести с демонического на человеческий. Боковым зрением я заметила тот же ужас в глазах Шаэля. Взгляд его отчаянно стремился ко мне, но тело безвольной марионеткой с обрезанными веревками все так же унизительно беспомощно обвисало по стене. И тут....
На пороге появилась Ануш. Меньше всего я ожидала увидеть её в этот момент.
— Ес араркум ем! — закричала она, и Генрих на минуту повернулся к ней. — Проклятый Каджи, пошел вон в свою Каджети! И как ты посмел явиться в Её храм?!
— Иди к черту, жрица, — зарычал он, облизывая налившиеся малиновым соком губы. И захохотал, видимо страшно довольный своей шуткой. — Твоя Дева давно мертва, и кто помешает мне в моей законной охоте? Тем более, твой выдохшийся мальчишка так кстати привел меня сюда сам!
Воспользовавшись тем, что Генрих продолжил светскую беседу с Ануш, я со всей силы ударила его ещё раз осколком. На этот раз по руке, которую он протянул было в сторону Ануш. Она громко и одновременно с рычанием Генриха вскрикнула:
— Держи крепко, куйр!
И в воздух, за который я все ещё держалась, через голову Генриха тут же полетела небольшая вещичка, а через долю мгновения я держала в руке знакомый кулон. В тот же миг через мою ладонь пошли уже знакомые мне теплые волны, но быстро, несравнимо быстрее, чем в Доме Невесты. Они несли уже не томное покалывание и телесную истому, а ощущение, словно через меня устремился холодный огонь. Он опалял всю мою душу, но тут же откатывался назад, оставляя прохладу стали на сердце. Ощущение было болезненным и мучительным, но вместе с ним через боль, жар и холод через меня вдруг прошел столб света, и я растворилась в ком-то, бывшем явно не мной. Ярость такой силы, какой я не испытывала никогда в жизни и даже не подозревала, что могу так ненавидеть, пронзила меня с головы до пят. И вместе с ней в меня пришла Сила.
Демон вместо того, чтобы отобрать у меня кулон, вдруг забился в истерике, закружился на месте, стал съеживаться, скукоживаться и вдруг тоненько и душераздирающе завыл. Но у меня не было к нему ничего, кроме невероятного презрения и брезгливости. Незнакомые слова заполнили меня, и я вдруг стала выкрикивать что-то ужасное, но до конца и сама не понимала, что я кричу. Не от кулона, нет, уже от меня во все стороны плескались искры холодного огня, и когда они попадали на Генриха, он пронзительно вскрикивал, съеживался и старался отползти от того, что в данный момент стало мной. «Это честно, — подумала я сама, — потому что сейчас на равных!». Хотя, конечно, не совсем на равных был этот бой. То, что рождалось во мне, было гораздо старше, сильнее, могучее, яростней и меня, и этого забулдыги-демона.
От света, безжалостно заполнившего всю комнату, ожил Шаэль. Он с трудом протянул руку и преградил дорогу Генриху, готовящемуся сбежать. Теперь уже Ануш стояла в каком-то странном трансе, словно держала происходящее на своих не таких уж могучих плечах.
Демон упал под напором Шаэля. Я подошла к нему. И что-то спросила на незнакомом мне языке. Генрих кивнул и заплакал. По детски, размазывая слезы по лицу. Слезы мешались с кровью, которой было перепачкано его горло и руки. Малиновый цвет и крови, и глаз сгущался, терял чистоту и прозрачность, становился больным и несвежим.
Генрих, подняв на меня умоляющий взгляд, в котором блестели слезы, о чем-то горячо начал просить.
— Нет, — обессилено шепнул Шаэль, но я его услышала. — Здесь нет твоего мужа. Совсем нет.
И тогда то, что набрало силу во мне, подняло руку с кулоном. Впрочем, я чувствовала, что кулон совсем был не нужен, чистая сила шла уже от моего собственного холодного света, даже не нужно было и руку-то поднимать. Скорее всего, это был просто красивый жест. Сила во мне могла просто пожелать, и она пожелала. Огонь прошел сквозь рыдающего Генриха, который тут же завизжал, волосы у него на голове стали дыбом, кожа истончалась на глазах. Демон горел в чистом холодном огне, что был полной противоположностью огню адову. И когда от него не осталось ровным счетом ничего, я почувствовала невероятную усталость. И тут же отключилась. Совсем. Даже не слышала звука своего падения.
***
Сквозь сон упрямым речитативом доносятся незнакомые чуть гортанные слова. Ощущение, что они произносятся не речевым аппаратом, а исходят из недр неземного существа. Слова, как надоедливые мухи, лезут в мой сон и назойливо вытягивают из блаженного состояния. Сон очень приятный. Из тех, что ещё долгое время сладким послевкусием разбавляют серые будни. Что-то из Древнего Египта. Странно, но мне нравится. Словно наконец-то попала домой. Вырвалась из того состояния, когда вдруг на собственном диване в собственной квартире мелькнет мысль: «Хочу домой». Так вот, тут ничего подобного произойти не могло. У меня ровно подстрижено каре, как у древнеегипетских танцовщиц, перехваченное обручем-диадемой, на ногах — хлипкие подобия сандалий, на плечах болтается просторная туника, которая спускается ниже колен, и очень мешает движению. Почему? А, вот оно.
Оказывается, что я, которая не совсем я, карабкаюсь на огромную, выжженную солнцем каменистую гору. Взбираться тяжело, но надо. Это не тяжелое, безнадежное «надо», а «надо» несколько даже веселое, залихватское.
— А вот так! Надо мне! — говорю сама себе я, которая не совсем я, и карабкаюсь дальше.
На самой вершине замечаю все в том же припадке странного веселья, что на меня смотрит огромный, только что открывшийся глаз, и понимаю, что покоряла я не горные вершины, а огромного дракона, который спал, наверное, здесь не одно столетие.
— Ух ты, — думаю, и на этом самом интересном месте в мой сон начинают вонзаться чужие слова, делая в нем все новые и новые прорехи. Когда от сна остается только ветхая, вся дырявая тряпочка, которую я из последних сил пытаюсь удержать, приходится открывать глаза.
Лежу на полу, и мне не то, чтобы больно, а как-то очень устало. Я устала. Когда? Кажется, совсем недавно произошло что-то странное. Пытаюсь пошевелить рукой, но тут же издаю протяжный неожиданный стон. Мышцы от каждого даже чуть заметного движения ломит так, словно я, пролежав всю зиму на диване, поедая халву в шоколаде, вдруг решила накануне посетить тренажерный зал и перезанималась на всех снарядах сразу. Даже не так, а гораздо сильнее. Я опять закрываю глаза, потому что толку от них все равно нет. Только пляшут какие-то серо-зеленые пятна, когда пытаюсь что-то рассмотреть в окружающем пространстве.