За оконцем повисла синева, очень быстро, буквально на глазах сгустившаяся до черноты. Стало совсем жутко, словно с уходом дня растаяла и последняя надежда на вызволение. Я жалобно запела: «И никто не узнает, где могилка моя», чем очень удивила мышей. Они замерли, зашевелили чуткими усиками, напрягли ушки на макушке. Нет, так просто я не сдамся! — пообещала я им и бросилась к двери. Барабанила сжатыми кулаками, отбивала костяшки пальцев и звала на все лады охранника:
— Виктор!.. Витя!.. Витенька!.. Витюша!
Он не отзывался. Тогда я стала колотить в дверь ногами. Затея оказалась совершенно напрасной — только испортила сапожки: один каблук зашатался, грозя отвалиться, да и носы осенней обуви изрядно облупились, что не могло не огорчать. Немного посидев на тюфяке и скопив нужное количество разрушительной энергии, я схватила с полу грабли и с криком «Вот вам! Получайте!» долбанула по оконному стеклу. Осколки со звоном брызнули в разные стороны. На меня дохнуло лютым морозом. Высунув голову в отверстие и рискуя перерезать горло острыми стеклянными обломками, я заорала:
— Эй! Кто — нибудь! Да выпустите же меня, наконец! Помогите!!! — Я орала до тех пор, пока окончательно не сорвала голос и не продрогла до мозга костей.
Вот тогда я стала готовиться к неминуемой смерти. Завернулась в вонючее одеяло, отогрела дыханием пальцы, достала из сумочки авторучку и записную книжку. Отыскав чистый листок, мелким почерком написала: «Мама и папа, я вас очень люблю. Простите меня за то, что я была такой невнимательной, черствой и безалаберной». Задумалась, как в двух словах, в концентрированной форме выразить сожаление о протухшем мясе и отсутствии женихов, покаяться в своей страсти к вранью и общей легкомысленности. Еще мне захотелось повиниться перед Илоной Карловной за хронические опоздания и нерадивость. Наде Красновой признаться, что завидовала ей, а Грине написать, что больше его не люблю, но и зла не держу. Ленке Сизиковой посоветовать не ссориться с Виталиком из — за Мэла Гибсона, ведь Виталик рядом, а Гибсон — черт — те где, в Голливуде… Пришла мысль, что посмертное письмо — своего рода завещание, в нем требовалось распределить имущество. Я решила раздать одежду подружкам — все равно сестра Вика не станет такое носить, да и размер у нее меньше. Свои многочисленные книги я бы завещала Александру Анисимову, хотя мне точно неизвестно, любит ли он читать… Надо обязательно что — нибудь подарить той отзывчивой уборщице из метро, у которой муж алкоголик. Наверное, ее бы порадовал мой утюг, или пылесос, или чайный сервиз… Я бы оставила какой — нибудь сувенир Кириллу Золотареву, потому что он настоящий художник… Нельзя забывать и о добрых соседях — пусть им достанутся мои кастрюльки, вилки, ложки и тарелки.
Ноги затекли: неудобно долго сидеть с поджатыми коленками, и я встала, прервав свое горестное занятие. Из разбитого окошка сильно дуло — буйный ветер, принесший зиму, дул как раз в мой подвал. Я решила, что одним одеялом укутаюсь с головой, а вторым законопачу проем. Помирать, так хотя бы в относительном комфорте… Залезая по трубам, обнаружила, что обе они сделались одинаково ледяными, — значит, в доме отключили горячую воду. Изверги… Воспользовавшись краешком одеяла, как защитной рукавицей, я извлекла осколки стекла из рамы и спрыгнула вниз, чтобы свернуть одеяло по размеру окна. И тут явственно услышала рокот приближающегося автомобиля. Господи, неужели?! Значит, они не такие уж законченные изверги, если вспомнили обо мне! Боже, какое счастье!
Машина, судя по звуку, остановилась с другой стороны дома — у парадного крыльца. Заскрипел снег под подошвами ботинок, что — то брякнуло, стукнули ставни, до меня доносились обрывки слов, невнятно переговаривающиеся голоса, но к подвалу никто не спешил.
— Я здесь! — силилась как можно громче крикнуть я, но из горла вырывалось лишь простуженное сипение.
В нетерпении я запрыгала на трубе. Труба прогибалась, грозя оборваться. Я раскрывала рот, но и сама себя не слышала. Шаги раздались совсем близко. Чей — то незнакомый голос заключил:
— Похоже, мы опоздали, или это была ложная тревога. В доме пусто, и в подвале никого нет.
Как же нет? Сорвавшись с трубы, я скинула одеяло, схватила грабли, опрокинула ведро и загрохотала железом по железу, чтобы привлечь внимание. Сама чуть не оглохла, но снаружи меня вряд ли кто услышал. Нет, тревогу надо бить на улице!.. Я снова взобралась на трубу, просунула грабли как можно дальше на улицу и стала водить ими по снегу, как умалишенный, который затеял подготовку к посевной на пороге зимы.