— Двигайся, прошу, позволь мне пожить еще хоть одну коротенькую минуточку, — просила я, голимой волей и надеждой отталкиваясь от воды.
В мышцы будто воткнулись тысячи иголок от тысяч шприцев, наверное, поэтому мне пригрезилась душевная медсестра Лиза.
— Что мне делать? — в отчаянии крикнула я ей. — Я не хочу умирать!
— Юля, ты выплывешь, — с несвойственной ей властью внушила мне воображаемая медсестра. — Держись правого курса!
Где же тут лево, где право? Я качала головой, ничего не соображая.
— Больше не могу! — заплакала я без слез, потому что действительно утратила способность превозмогать боль, дышать и шевелиться.
— Юля, ты должна, — возвестила Лиза, но голос ее звучал странно: он сделался толстым, белым, разреженным, как тающий след самолета.
— Серега, гляди, утопленница!
— Отойди! Оно тебе надо, с утопленницами связываться?
— Не оно, а она!.. Мы же не знаем, вдруг она живая?.. Смотри, какой на ней прикольный лифчик — розовый в клеточку, и трусишки такие же. Комплект!..
— Пашка, я сказал: не прикасайся к ней! Трупы — заразные, они яды выделяют! Может, она тут с самого лета валяется?
— Не может быть, чтобы с лета: труп свежий, не раздутый. И потом, кто же летом купается в колготках?
— Мало ли на свете чудачек? Поди, ужралась и свалилась в воду…
— Это вряд ли, Серега! Сам посуди, если бы она ужралась и свалилась, она была бы в платье и туфлях, — опять заспорил невидимый Пашка, который мне понравился пытливостью и железной логикой.
Я попыталась разлепить веки. Наверное, подобное ощущение испытывают новорожденные котята или собачата… Веки склеились и открываться не желали…
— Она шевелится! — обрадовался Пашка.
— Я… я…
— Эх ты, дурында! Зачем в такую морозяку в Обь полезла? — Надо мной склонилось круглая, добродушная мордаха.
— Я… в шубе… у меня шуба…
Силясь описать свою выдающуюся утраченную шубу, я опять чуть не лишилась сознания. Парень велел мне замолчать и крикнул Сереге, чтобы тот тащил водку.
— Надо растереть девчонку, а то она заледенела до самых титек!
Чужие, корявые, наждачные пальцы содрали с меня остатки одежды и принялись мять, жать, требушить. Напрасно я полагала, что кожа моя утратила всякую чувствительность: от соприкосновения с согревающей жидкостью она занялась пожаром, загорелась, заставила меня взвыть. Я корчилась и таращилась так, что глаза чуть не выкатились из орбит.
— А ты говорил: утопленница! — ликовал Пашка. — Во как брыкается! Да она живее всех живых!.. Кинь сюда мой рюкзак и спальник, сейчас укутаю свою находку потеплее.
— Отстань! Отпусти! — вопила я.
Парень будто не слышал — он энергично делал мне искусственное дыхание: сгибал мои руки в локтях и разводил их в стороны. Грудь сдавило, в горле забулькало и заклокотало, как в жерле унитаза, но незнакомого Пашку это ничуть не отвратило. Прижимаясь к моим мокрым губам, он всасывал в себя обскую водицу и отплевывался от безответных «поцелуев». Смеялся задорно:
— Сколько воды — то нахлебалась, дурилка картонная!
— Твоя дурилка наверняка собиралась утопиться, — бурчал недовольно Серега. — А ты ей помешал и себе головняков нагреб!
Мне хотелось оправдаться, объяснить, что я пострадала из — за дворника, который кинул меня в Обь, но Павел был не склонен к разговорам. Он кантовал меня, будто тряпичную куклу, споро одевая в сухое белье; от его манипуляций боль усиливалась, перед глазами расплывались радужные круги.
— А — а — а! У — у — у! — извивалась я. Мужское трико и майка воспринимались брезентовой дерюгой, обдирали кожу до мяса, загоняли внешний жар внутрь. Меня корежило, как полено в камине. Это сожженное до углей полено Пашка с Серегой в четыре руки упаковали в спальный мешок, и моя кожа тотчас намертво приварилась к его материи. Любое прикосновение, малейшее колебание отзывалось нестерпимой болью, от которой останавливалось сердце. Я заплакала: — Ребята, бросьте меня обратно в реку. Больше не могу, все горит!
— Терпи, коза, а то мамой станешь, — шутил Павел. — Скоро доставим тебя в больничку, там полегчает, а пока лежи смирно.
— Кабан ты, Пашка, и девка твоя кабаниха! — ругался Сергей. — Тяжеленная, как я не знаю что… и перегаром от нее разит!
— Неси — неси, или мы не мужики?.. Подумаешь, перегаром разит. Всяко бывает, может, ее обидел кто?..
— Бляха! Из — за какой — то посторонней полудохлой девки рыбалка накрылась медным тазом!
— Да и фиг с ней, с рыбалкой! Чай, не последний день живем, да, красавица? Как тебя звать хоть?