— Доченька, не волнуйся, все у тебя цело, все на месте — и ручки, и ножки. — Надо мной склонилась мама, и ее слеза капнула мне на щеку.
Папа успел смахнуть эту влагу до того, как она сползла вниз, и сказал одобрительно:
— Юлькин ты наш, пловец — молодец! Перещеголяла всех моржей, выдержала пятнадцать минут в ледяной воде!
— Как? Всего пятнадцать минут? — поразилась я. По моим впечатлениям выходило, что плыла целую вечность — от рассвета до заката, от планеты Земля до звезд Глицинии!.. Представив такое колоссальное расстояние, я содрогнулась от страха и воскликнула: — Н-нет, я больше не хочу плавать…
— Сестренка, да никто и не заставляет, чего ты? — успокоил меня сочный баритон брата Всеволода. — Поставила мировой рекорд — и отдыхай! Поправляйся быстрее, а то меня с работы всего на одну неделю отпустили, и то в счет отпуска. Звериный оскал капитализма!
— На неделю, — повторила я медленно, пытаясь врубиться в навалившуюся на меня реальность. Откуда взялся братец? Он же должен находиться в Торонто… Может, Севка мне просто снится, как и мама с папой?.. Я задала контрольный вопрос: — Какой сегодня день недели?
— Воскресенье, доченька, — разулыбалась мама. — Ты только вдумайся, какое у сегодняшнего дня недели прекрасное название: вос — кре — се — ние, — по слогам, стараясь достучаться до моего иззябшего, вывихнутого сознания, втолковывала она. — Сегодня ты словно воскресла!
— Я воскресла и мы встретились в раю? — беспечально решила я.
— Нет, Юлька, нам до рая еще далеко! — прогремел надо мной чей — то мужской голос. — А мы туда и не торопимся, нас и здесь неплохо кормят, да ведь, ребята?
— Кто не торопится? — ничего не понимала я. — Какие ребята?
Надо мной, как полная луна, засияла широкой улыбкой круглая, простодушная мордаха Павла, и я припомнила, как он терзал меня, утрамбовывая в спальный мешок, и как не хотел спасать меня его друг. Я сказала:
— Кабан ты, Пашка, — и слабо улыбнулась.
— Вот здорово! Юленция уже способна улыбаться! Это очень хороший симптом, — прозвенел восторженный девичий голосок, и я — слабовидящая — догадалась, что принадлежит он медсестре из хирургического отделения.
— Ли — и — иза, — протянула я изумленно. — И ты тут?
— Да, я тут!.. — с готовностью отозвалась медсестра. — Ой, Юлия, вы не обижаетесь, что я называю вас Юленцией, как Александр?
— Конечно, зовите… мне не обидно…
— Саша постоянно рассказывает про вас! Вы не представляете, какой он молодец! На редкость мужественный! Просит, чтобы с него скорее сняли швы, хочет ходить самостоятельно!
— Ходить… — повторила я и смежила веки.
— Утомилась, доченька? Поспи, мы не будем тебе мешать, мы тихонько посидим, — пообещала мама и строго вопросила: — Или кто — то со мной не согласен?
— Я не согласна! — звонко заявил высокий молодой голосок, принадлежащий моей младшей сестре Виктории. — Получается, Юлька со всеми перемолвилась, кроме меня!
Я изумилась:
— Викочка?! И ты здесь?
— А как иначе? Мама в пятницу позвонила — вся перепуганная. Сказала, что ты загремела в больницу с обморожением и двусторонней пневмонией. Я прямо со съемочной площадки, из павильона, сиганула в такси — и в аэропорт. А в Домодедове, на регистрации новосибирского рейса, столкнулась с нашим Севкой. Суперски вышло, да? Мы же почти два года не виделись!
— Значит, я в больнице… и сегодня уже воскресенье… — попыталась я уложить все сведения в своей голове. — Опять три дня как будто вычеркнуты из жизни…
— Да ну тебя, Юлька! Почему вычеркнуты? Все только начинается, сестричка! И все у нас будет ништяк, супер — пупер! — заверила неунывающая Виктоша.
Зато мама не жалела красок, описывая, какие чудовищные переживания пришлось ей перенести из — за меня и какие чудесные девочки работают со мной в офисе — все они рвались дежурить возле моей постели. Досадно, что Обь унесла мои очки — без них я не могла хорошенько рассмотреть прекрасные лица родных и близких. Различила только, что по левую сторону кровати сидят папа и мама, а за их спинами робко переминается господин Ткач. Всеволод, Вика, Лиза и Павел сгрудились по другую сторону и, толкаясь, старались наклониться надо мной и скорчить ободряющую физиономию. Правый фланг держался веселее левого, но по части разговорчивости соперничать с мамой могла только медсестра: она так и сыпала новыми сведениями о состоянии здоровья моего дружка Анисимова. Павел едва уловил паузу, чтобы вклиниться в ее бесконечные женские монологи.
— Юлька, я тебя теперь считаю своей крестницей, это требуется отметить! — заявил он.