— В Нахаловке!
— Ну, там… замерзла… грелась. — Я, съежившись на стуле, обняла себя скрещенными руками за плечи и задрожала, демонстрируя, как мне было холодно.
— Евгений Иванович Краснов тоже дал показания, что вы склонны к злоупотреблению спиртными напитками, — протянул Арнольд иезуитским тоном и вопросил: — Употребляли?
— Что?
— Водку, говорю, употребляли в день открытия выставки Кирилла Золотарева?
— Да, но не больше, чем Евгений Иванович!.. — отрезала я.
— Нехорошо, Юлия Владимировна, некрасиво: молодая девушка, а пьете как лошадь. И оправдание у вас какое — то странное: что значит «замерзла»? Одеваться надо теплее, а то так, знаете… — покачал головой следователь. — Я ведь и в тот раз, когда вашего сожителя Анисимова порезали, тоже сделал пометочку в протоколе: «Находилась в нетрезвом состоянии, грубила представителям правоохранительных органов».
Меня пробрала натуральная дрожь. Как же так? Неужели полтора бокала вина, выпитых за три часа до происшествия, можно рассматривать как нетрезвое состояние?!
— В общем, так, гражданка Малиновская, завтра мы с вами поедем в следственный изолятор. А пока подумайте серьезно над своим поведением и сделайте соответствующие выводы, — подвел черту Арнольд Леонидович.
— Я не хочу!
— А кто хочет? Я, по — вашему, хочу? Нет, это вы подали исковое заявление, это из — за вас добропорядочный человек парится на нарах, — упрекнул меня экзекутор. — Пить надо меньше, Малиновская! С работы вас уже уволили, директор подтвердила, что вы позволяли себе употреблять в рабочее время. В бар «Ангар» в обеденный перерыв ходили?
— Ходила…
— Ну так вот! Неужели не стыдно? Вам всего двадцать пять лет, что же из вас к моим годам получится, а? Пустые бутылки по помойкам собирать начнете? Вы к этому стремитесь?
— До свидания, — буркнула я и встала.
— Итак, завтра к девяти буду ждать вас в этом кабинетике.
…Само собой, ночью перед очной ставкой я не спала. Физически ощущала, как обстоятельства, обернувшиеся против меня, загоняют меня в тупик, в бетонную западню, до которой я добежала ночью, спасаясь от Ткача и его матери. Кажется, все усилия психотерапевта пошли прахом: мне опять мерещились ухмыляющиеся, глумливые рожи врагов. Чудился палач, которому все — таки удалось меня потопить… Эх, если бы рядом был брат Севка, он бы посоветовал мне, что делать. Маму с папой огорчать нельзя ни в коем случае. А более мне не к кому обратиться…
На очную ставку я отправилась с немытыми волосами, с ввалившимися глазами и бледным, не тронутым косметикой лицом. Короче, выглядела как воплощенный кошмар. Юрий смотрелся гораздо лучше меня: он будто только что прибыл из санатория, морда сытая, свежая, гладкая. Правильный овал его еще недавно лысой башки оброс светло — русыми вьющимися волосами, одет он был в чистую рубашку и наглаженные брюки, руки за спиной держал с достоинством невинно оскорбленного.
— Гражданка Малиновская, вы узнаете этого человека? — спросила следователь.
— Узнаю. Он столкнул меня в реку! — металлическим голосом ответила я.
— Арнольд Леонидович, уважаемый, я вам уже объяснял: эта пьяная нимфоманка набросилась на меня с приставаниями, я от нее убегал, а она догнала. Пришлось мне ее оттолкнуть, что оставалось делать?.. Вероятно, я не рассчитал силу толчка… Вернее, она не держалась на ногах, как и все пьяные!
— На ногах не держалась, а бегала быстро, — усмехнулась я.
— Оставьте свои ернические замечания при себе, Малиновская! Вы не в баре, — напомнил Левин. — Здесь государственное учреждение!
О чем еще было разговаривать? Я поняла, что правосудие не свершится никогда. Но надо было жить дальше и сохранять здравый рассудок. Хватит, сколько можно?! Как это там у Шекспира?.. «И долго мне, лишенному ума, / Казался раем — ад и светом — тьма».
Двадцать третьего декабря дал о себе знать Андрей Казимирович Ткач. Он позвонил в двенадцатом часу ночи, наглость, если разобраться!..
— Дорогая Юленька, моя ненаглядная, нежная фрекен Жюли, — начал он выспренне, торжественно. — Поздравляю тебя с наступающим Рождеством! Для нас, поляков, это святой праздник…
— Да никакая я не полька, Андрей!.. — усмехнувшись, призналась я. — Но тебя я тоже поздравляю с наступающим… бракосочетанием.
— Ах, фрекен! Не сыпь мне соль на раны!.. Все так глупо вышло… — засуетился Ткач. — И виновата в этом только ты. Почему ты меня отвергла?! Я был подавлен, разбит, унижен. Я был так несчастен!.. В ту трудную минуту лишь мама и Илоночка были рядом, они оказали мне моральную поддержку.
— Я рада за них, — хохотнула я.