Запах дыма вплетался в аромат мокрой земли, древесной коры и конского пота. Всё это смешивалось и кружило голову сильнее вина.
Я приблизилась к нему ещё ближе, так что костёр за его спиной бросал свет прямо на моё лицо. Я знала — в этот миг я выглядела как та, кем меня всегда называли за спиной: лисой-искусительницей.
Лянь Хань всё ещё держал меч, но руки его дрожали
Я протянула руку и коснулась его лица. Шрам под моими пальцами был холоднее кожи, но вместе с тем — словно застывшая в нём боль. Он вдохнул резко, но не отстранился.
—Разве здесь не холодно? — прошептала я, и в словах не было притворства. — Ты не должен помочь согреться?
Моя ци истончалась, как дым над костром. Я ощущала, как каждая минута уносит частицы меня. Ещё немного — и я рассыплюсь прахом.
— Госпожа… — его голос сорвался. — Я не могу…
Я приблизилась ещё ближе, так что наши тени слились. Лошади фыркнули где-то рядом, будто чутко уловили напряжение.
— Можешь, — ответила я и вложила в эти два слова всю свою силу.
Он закрыл глаза, словно молился. Я почувствовала, как он сдался. Его ладонь коснулась моей талии, нерешительно, будто он боялся сломать меня прикосновением.
Я склонилась к нему ближе, губы почти касались его губ. И в этот миг я ощутила первое движение энергии — тёплое, как весенний ветер. Она просочилась в меня, и я жадно впитала её, дрожа от внезапного прилива сил.
Я впилась в его дыхание, и в этот миг всё вокруг исчезло: треск костра, влажная трава, даже шёпот лошадей за спиной. Остались только он и я. Его ци вливалась в моё тело, и это не было болью — напротив, сладкое тепло разливалось по венам, захватывая каждую жилку, каждую клеточку.
Я застонала тихо, едва слышно от блаженства. Это было похоже на глоток воды после долгой жажды, на первый вдох после утопления. Его сила вливалась в меня волнами, и каждая новая волна поднимала меня всё выше.
Лянь Хань тоже изменился. Его руки, сперва робкие, дрожащие, вдруг стали крепкими. Он притянул меня ближе, его пальцы скользнули по моей спине, ощущая каждый изгиб. Его взгляд, ещё минуту назад полный сомнений, теперь горел, как у человека, нашедшего запретное наслаждение.
— Хулинь… — выдохнул он, голосом, в котором не осталось ни долга, ни страха. Только жажда.
Мы резонировали. Я чувствовала, как его энергия отзывается на мою, как две реки, которые встретились и смешались в единое течение. С каждой секундой он вливался в меня всё глубже, и я — в него. Не было границы между его дыханием и моим, его жаром и моей жаждой.
Мир сжался до этого мгновения. Я чувствовала, как мы тонем друг в друге. Его ладони находили дорогу по моему телу, мои пальцы сжимали его плечи, я тянулась ближе, пока одежда не стала мешать. Мы были связаны не только жаждой, но и этим новым, почти страшным восторгом — когда каждый вдох, каждый поцелуй отдавался вибрацией в наших телах, усиливая и меня, и его.
Лошади зашумели, будто почуяли разгоревшийся между нами огонь. Но нам не было до них дела. Я ощущала только его — и свою силу, что возвращалась, умножалась, делала меня снова живой.
Я знала: я должна была лишь взять. Но он сам тянулся ко мне, впитывая мой жар, как я — его. И в этой взаимности было что-то большее, чем проклятие. Это было похоже на опасный, сладкий яд, который становился наслаждением.
Я прижалась к нему теснее, и ткань моего платья зашуршала о гладкую поверхность его доспеха. Но даже металл не мог остудить то пламя, что разгоралось внутри меня. Я терлась о него, словно жаждала раствориться в его теле, и каждая крошечная искра трения превращалась в пожар.
Его дыхание стало тяжёлым. Лянь Хань — тот, кто всегда был каменной стеной, кто стоял молча у дверей моих покоев, кто не поднимал на меня взгляд без дозволения, — теперь дрожал. Его руки сомкнулись на моей талии, крепко, так, что я ахнула. Он притянул меня ещё ближе, словно боялся, что я исчезну, если отпустит хоть на миг.
— Хулинь… — его голос был низким, сорванным, горячим. — Ты даже не представляешь, сколько раз я видел это во сне… как держу тебя вот так.
Его губы скользнули по моему виску, по щеке, вниз к шее. Я запрокинула голову, и тёплый воздух ночи смешался с его дыханием. Моя ци отзывалась на его прикосновения, бурлила, вспыхивала, как пламя, подброшенное ветром.
Я двигалась, искала его ближе, сильнее. Моё бедро скользнуло вдоль его ноги, и я услышала, как он застонал. Его руки были уже не осторожными — жадными, требовательными. Он шептал, не отрываясь от моей кожи: