— Я мечтал об этом, Хулинь… каждый раз, когда смотрел на тебя. Каждый миг рядом был пыткой. Я хотел тебя… но не имел права.
Слова впивались в меня жарче, чем его губы. Я горела. Моё тело терялось в этом огне, в его руках, в его голосе. Я чувствовала, как наши силы смешиваются, резонируют, и с каждой секундой я становилась не просто живой — я становилась жадной, голодной, бессовестной.
Я стёрла остатки сомнений. Прижалась ближе, сильнее, пока между нами не осталось ничего, кроме шелка моей одежды и его раскалённого тела.
Его слова прожигали меня изнутри сильнее, чем огонь костра. Я больше не могла сдерживать себя. Тело само двигалось — я прижималась к нему, тёрлась о твёрдый изгиб его бедра, ощущала, как ткань моего платья путается, задирается, и в этом было столько желания, что я задыхалась.
Лянь Хань застонал глухо, его руки скользнули вниз по моей спине, смяли тонкий шёлк, прижали меня так, что между нами не осталось и капли воздуха. Его губы нашли мои, и поцелуй был жадным, отчаянным, словно он пил меня так же жадно, как я его силу.
Я разгоралось. Моя ци отзывалась на его ци, мы сплетались, как два огня, и каждый новый вздох, каждое движение делало пламя выше. Я чувствовала, как его ладони находят путь под ткань, как его кожа касается моей — горячая, живая, такая реальная.
— Хулинь… — он шептал мне в губы, в шею, в волосы. — Я ждал этого… всю жизнь.
Я застонала, выгибаясь навстречу ему, теряясь в жаре его рук. Его доспехи звякнули, когда я толкнула его назад, заставив опереться о дерево. Он позволил мне, но лишь на миг, прежде чем сам перевернул нас, прижав к земле.
Влажная трава холодила спину, но его тело — тяжёлое, горячее, жадное — затмевало всё. Я слышала, как фыркнули лошади рядом, как треснуло полено в костре, но это было где-то далеко. Весь мой мир сжался до его рук, его губ, его дыхания.
Одежда спадала с нас, слой за слоем. Его пальцы дрожали, но не от страха — от нетерпения. Я чувствовала, как он входит в меня, и вместе с этим — как моя ци вливается в него, а его сила в меня. Это не было болью. Это было восторгом. Слияние, похожее на наркотик, на безумие, когда каждый толчок, каждое движение уносило нас всё выше и выше.
Мы резонировали. Его энергия бурлила во мне, моя — в нём. Мы становились одним целым, дышали в унисон, стонали вместе, сгорали в этом огне. Я знала: я должна была лишь насытиться, выжить. Но оказалось, что я хочу большего — раствориться в нём, принадлежать этому мгновению.
Он шептал моё имя снова и снова, его голос был хриплым, сорванным, но в нём было столько желания и боли от долгого ожидания, что я терялась. Я царапала его плечи, тёрлась о него, и каждый раз, когда он двигался глубже, я чувствовала, как жизнь возвращается ко мне — вместе с наслаждением, которого я не знала прежде.
И в ту ночь я впервые ощутила, что проклятие моей крови может быть не только тяжестью, но и сладким спасением.
Его руки сжали мою талию так, словно он боялся отпустить хоть на миг. Я чувствовала, как он горит, как его тело вибрирует от напряжения. Он не смел, не мог — но и остановиться тоже не мог.
Его бёдра прижались к моим, и я ахнула. Сквозь ткань я ощущала его член — твёрдый, пульсирующий, такой горячий, будто сам костёр внутри него. Он двигался, трётся обо мне, каждый толчок был неуверенный, сдержанный и одновременно отчаянный. Будто он боялся переступить черту, но жаждал запомнить этот миг навсегда.
— Хулинь… — он шептал мне в волосы, голосом, сорванным от желания. — Я не имею права…
Его губы касались моей шеи, плеч, снова и снова, жадно, словно он хотел впитать вкус моей кожи. Я терялась в этом безумии, прижималась к нему, скользила, пока мой шелк не прилипал к телу, а дыхание не превращалось в стон.
Мы резонировали. Его ци сливалась с моей, и каждая волна трения отзывалась внизу живота жаром, сладкой мукой и восторгом. Я знала — он не войдёт. Он слишком боялся моего отца, слишком уважал его. Но именно это и сводило меня с ума: граница, которую мы не пересекали, делала всё сильнее.
Я двигалась быстрее, терлась о него, и он стонал в мои губы, срываясь, как мальчишка, впервые вкусивший запретное. Его ладони жадно скользили по моим бёдрам, по спине, по груди поверх ткани — он хотел всё, но позволял себе лишь крохи. И от этого его жадность становилась ещё более острой.
Я выгнулась, задыхаясь, и в ту же секунду вспышка прорвала меня изнутри. Чистая энергия, светлая, ослепляющая, разлилась по венам. Я вскрикнула, и тело содрогнулось в кульминации.
Мир исчез. Я чувствовала лишь, как его руки всё ещё держат меня, как он тёрся о меня, всё сильнее, будто хотел выжечь моё имя в своей памяти. Но я уже не могла ответить: энергия вырвалась наружу, и я потеряла сознание, рухнув в его объятия.