Да, в ней сейчас мало куража — одна тоска. Может, это и к лучшему — поезд, дорога, Питер, белые ночи.
Она снова залезла на полку. Достала пластиковую бутылку с йогуртом и, позавтракав таким образом, опять завалилась спать.
Витебский вокзал встретил ее жарой и пылью. Она с трудом выволокла объемистую сумку на перрон и достала темные очки.
— Здрасьте, теть Марина, — пробасил рядом кто-то, и, вглядевшись, она с трудом узнала Мишу.
— Здравствуй. Какой ты взрослый! — она прикоснулась губами к покрытой пушком щеке племянника.
Тот покраснел и, взвалив ее сумку себе на спину, повел к выходу.
— Куда ты? — спросила она, увидев, что Миша проходит мимо стоянки такси.
— На метро.
— Давай на такси. У меня есть деньги.
— Мама велела — на метро, — упрямо повторил мальчишка, и ей ничего другого не оставалось, как последовать за ним.
Питерское метро Марине не понравилось. Оно было грязным и неухоженным. В переполненных вагонах было душно, стоял запах потных тел. Они проехали полчаса, сделав пересадку, и оказались в каком-то отдаленном районе. Здесь были новые высокие дома, многие только строились. Еще минут двадцать они тряслись в жестком трамвае, а воздух был таким влажным и горячим, что тонкие джинсы прилипли к ногам, словно их намочили.
Родня встретила ее приветливо. Люда накрыла на стол. И Марина была приятно удивлена. Квартира брата была большой, комнаты просторные, две ванные комнаты: одна с душевой кабиной, другая — с ванной. Мебель тоже была красивой и явно дорогой. Паркетные полы блестели, на стенах — картины, в каждой комнате — богатые люстры. И сервиз на столе тоже был под стать обстановке — из тонкого фарфора, изящной формы. Марина не заметила скудости угощения — она почти всегда была на диете, но Люда сама, скорбно поджав губы, обратила ее внимание на это.
— Ты уж прости, попотчевать особенно нечем. Не те доходы стали. Сама понимаешь. — На глазах у нее появились слезы. — Как жить, не знаю…
— Мам, перестань, — поморщился Миша.
Аленка тоже выросла, стала больше похожа на Гришу и на бабушку Аню — такое же широковатое лицо, большой лоб и почти круглые голубые глаза. А Миша пошел в мать — узкое лицо и глаза темно-серые с прищуром. Только фигура отцовская. Люда расплылась еще больше. Пышная грудь тяжело лежит на животе, второй подбородок, руки толстые, пальцы, как сосиски. Но еще по-своему привлекательна. На полном лице — ни морщинки, густые волосы, покрашенные в белый цвет, завиты, на ресницах — килограмм туши, губы подведены и сочно накрашены. В сущности, такой она была всегда. Только вот поправилась заметно. Ее дочь тоже была не худой для своих неполных шестнадцати лет. «Как они умудряются полнеть при таком рационе?» — подумала Марина, оглядывая стол: отварная картошка, селедка, яйца под майонезом, салат из капусты. Или это демонстрация бедственного положения семьи и бессовестности ее брата?
Она распаковала сумку, прибавив к угощению фирменный торт, коньяк, салями и коробку конфет. Всем раздала подарки. Деньги решила отдать позже. Когда разберется в ситуации. Она еще не видела брата: он, как всегда, в плавании, хотя на днях должен вернуться.
Людка, все с тем же обиженным выражением лица, налила привезенный коньяк в две рюмки.
— Давай за встречу. Не часто ты нас вниманием балуешь! — Она с легкостью опрокинула содержимое рюмки в накрашенный рот.
Марина отпила половину и закусила кусочком колбасы. К чему эти упреки? Можно подумать, ее когда-нибудь сюда звали. Раньше Людке родня мужа была ни к чему. Гриша приезжал к ним, когда был в отпуске. Иногда один, иногда с семьей. Но в гости не звал. А когда звать-то? Он же вечно в плавании. По полгода дома не бывал. А как придет — тут Людка и насядет: то надо, се надо, на море на месяц поехали, она годами не отдыхает! Дескать, тебе хорошо: моряк спит, служба идет, а я одна с детьми мучаюсь! В чем состояло ее мучение, Марине было непонятно. Квартира всегда была. Сначала двухкомнатная, потом трехкомнатная. Люда не работала — денег хватало. Вся в заграничной одежде, в золоте щеголяла, да еще и Гришку по всякому поводу пилила. Вот и допилилась.