Сон был ужасен. Я снова оказывался в доме Пэррисов. Я был в каком-то подвале, шарился руками по детским костям, под смех отца Евы. На стене этого подвала были выцарапаны какие-то имена, я не мог понять, какие, пока не увидел первое и последнее – Мона, такое имя было первым, и оно было зачёркнуто. Даже, вычеркнуто с каким-то остервенением.
Последнее было имя моей подруги – Ева. Оно тоже было зачёркнуто. Перед Евой маячило имя Эллисон. Все имена, кроме Эллисон были зачёркнуты, с той разницей, что черта на имени Евы была совсем свежая и… яростная. Будто кто-то ненавидел его, кто-то истязал стену чем-то острым, чтобы убить его.
Меня лихорадило. Наверное, промёрз, когда искупался посреди ночи. Я слышал визг птиц, которые кружились вокруг своей оси как тот воробей в лесу, он окружали меня, нападали, клевали, пока я в темноте не услышал: «Питер, уходи, пожалуйста. Это не твоё дело. Уходи и молчи. Ты мне друг? Сделай это, ради меня…».
Я несколько раз просыпался в бреду и весь мокрый, чьи-то руки заботливо меня успокаивали и опускали в мягкие объятия постели, каждый раз, когда я порывался встать с неё.
Последнее, что я видел – это абсолютный мрак, разрываемый лишь изредка звуками падающих капель. Я был в какой-то пещере без капли света. Я открыл глаза, обнаружив себя лежащим в темной луже. Пол пещеры заменял тонкий слой воды. Вода и была полом. В темноте передо мной сидел кто-то. Я встал, подошел к нему. Он сидел, уткнув голову в колени. Он поднял взгляд – это был я сам. Я сам, только в каком-то рванье вместо одежды. Он сидел молча, смотрел на меня впалыми глазами. Он протянул руку ко мне и, как только коснулся меня, все исчезло.
Проснулся я у себя в постели, чистый, почти ничего не болело, Первое, что я спросил, удивило родителей.
– Где Ева? – прохрипел я.
– Ева дома, у своей бабушки. Причём здесь Ева? Где ты был?
– Кровь…много. Кости. Детские. Где Ева?
– Ты совсем дурак? Где ты шлялся? Знаешь, как мы волновались?
Да знаю я, как вы волновались. Знали бы вы все, как я волновался, эх. Как я поджог дом, в котором меня чуть не сожрал волк-переросток, не считая чертовых птиц и их визгов, детских костей, имен и прочего… Или это был еще один лихорадочный сон?
– Ева была со мной. Я ничего никому не расскажу, пока вы её не приведёте.
Сказано – сделано. Ева через два часа сидела напротив меня с лицом полнейшего непонимания.
– Ты рассказала им?
– Нет.
– Ничего?
– …Что? – сказала она, немного потупив взглядом.
– Ты издеваешься? – я начинал чувствовать гнев, который сменил обиду предательства.
Я приподнялся, возле моей постели все собрались – родители, бабушки, Ева.
– Ева, где вы были, чёрт возьми? – отец был в гневе. Хотя ему-то что…
– Мы поехали кататься на велосипедах. Доехали до озера, искупались, потому что жарко было. Я проголодалась ближе к вечеру и захотела домой. И начали где-то лаять собаки на другой стороне озера. Стало страшно. Питер захотел остаться, я ему сказала, что не стоит, что все будут волноваться, но он же упрямый, как осёл. Я и поехала одна. Доехала до развилки, меня там встретил папа… – всё это время Ева сидела и рассказывала эту ложь, глядя в пол на будто бы заученный текст.
– Ложь! Ты была со мной, ты же видела всё это в этом сраном проклятом доме! Ева, почему ты врёшь им? Почему ты врёшь мне?! – я был в бешенстве.
Ева смотрела в пол. По её щеке стекала слеза.
– Извини… – прошептала она, наклонившись над кроватью и выбежала из комнаты. Моему удивлению не было предела. Шоку, скорее. Я ничего уже не понимал и не хотел.
– Короче, всё понятно. Сам дурак, потащил ещё и девчонку за собой. Она хоть додумалась домой поехать, а этот с собаками там веселился. Теперь ещё и прививки ставить от столбняка. Не можешь нормально? – резюмировал отец.
Я промолчал. Как итог, меня несколько раз отправляли к «доктору» Пэррису, который только и делал, что задавал мне вопросы в своём кабинете. Я ему ничего не рассказывал. Я больше никому ничего не рассказывал.
Моё начало больше походило на чей-то конец. Я ходил к этому докторишке оставшиеся месяцы учёбы.
Я только сейчас заметил все его странности. Он весь был странный. Толстая роговая оправа очков, усы как щётка под носом. На руке, правой, порез. Глубокий, как стеклом, и старый. Рубашка в клетку, ещё одни очки в нагрудном кармане.
Учебный год вот-вот должен был закончиться. Итхава я так ничего и не рассказал. Я просто молча передал ему письмо, которое нашел в особняке. Ева ходила на уроки так же, как и раньше, но теперь она выглядела какой-то пришибленной Я с ней не разговаривал.