– Мия…
– Видишь, ты даже не спорил. Поэтому мне и все равно. Никто не способен на искреннюю любовь. Это все… – она обвела взглядом «все», – это все эмоции, чувства. Это приходящее. Наши тела состарятся, наши эмоции притупятся. И я говорю обо всех людях. Единственный способ оставить после себя только хорошее – это вовремя уйти.
– Уйти никогда не поздно, Мия.
– Как же ты наивен, Питер, наивен и юн. Но ты мне нравишься, ты славный. И сестра у тебя тоже славная. У вас обоих все должно быть хорошо. Пообещай, что у тебя все будет хорошо?
– Не гони чушь, Мия! Слезь нахрен! – я не мог никак поверить, что я уже не сплю.
– Знаешь, это, наверное, даже немного безумно – осознать, что вся твоя «нормальная» жизнь и есть безумие, а вот это, – она постучала по подоконнику, – это нет. Это реальность. Это жизнь. Осознать, что ты не в игре, что ты жив. Вот оно, искреннее чувство. Ты меня любишь?
– Я… да, конечно, слезай уже.
– Нет. Нет, не любишь. Ты не знаешь, что это. Потому что я тебя не люблю, Пит. Неприятно, да? Прости, но… нет. Не люблю. Не потому, что ты какой-то не такой, нет. Просто, потому что я не такая. Я не смогу тебе дать ничего. Только этот рассвет, эту улыбку, – она улыбнулась как могла мило, – и этот поцелуй.
Я подошел к ней. Я поцеловал ее. Это было так страстно. Так… Я знаю, как целуют в последний раз. Теперь знаю. Это коктейль из эмоций. Вы будто жадно пьете друг друга, исполненные жажды, но вместе с тем и смакуете каждую секунду, каждую клеточку тела, как дорогое вино. Вы будто держите губами изо всех сил улетающую в рай душу, а больше ничем удержать не можете.
У меня намокла щека. Я держал ее крепко, а она заплакала. Заплакала и обмякла на секунду, откинув назад голову. Из носа пошла кровь.
– МИЯ!
– Прости, – шепнула она и, как только я слегка ослабил хватку, оттолкнулась от моего корпуса босыми ногами и вылетела в сторону рассвета.
Я потянулся за ней, как в 25 кадре, но мне не хватило всего мгновения, всего лишь одного мгновения. Одного касания. Она и здесь меня перехитрила.
Я видел, как она летит спиной вниз и смотрит на меня, не моргая, целую вечность. Или секунду, неважно. Однако, спустя эту самую вечность, она все же моргнула, и я не смог дальше смотреть. Я отвернулся. Сел под окном.
Через секунду раздастся звон битого стекла автомобиля, вопль прохожих, лай собак, шуршание света в облаках, затем будут мигалки, сирены, скорая, полиция, затем несколько звонков, затем стук в дверь – Джесс, пришла мириться, затем копы – пришли опрашивать. А я все сидел под окном и пытался развидеть эту картину: Мия летит и в этом отчаянном полете протягивает ко мне руку, не моргая, смотрит в самую душу, но, очнувшись от своего наваждения, понимает, что уже ничего не вернуть назад, она сделал свой выбор – умереть, поэтому она закрывает глаза.
Дальше мой оператор в голове упорно вырезает целый кусок из памяти и жизни. Это назовут шоком. Она сделала свой выбор – умереть, а я свой – запомнить только самое лучшее, и лучшее из всего этого – ее последний полет.
В тот день я спал со смертью, пил с ней, трахался, держал за руки, целовал ее так, как в последний раз. Я был со смертью или она меня ласкала, подкрадываясь ближе? Не знаю. Знаю только, что после этого меня не стало. «Тот» человек умер и остался там. Не знаю, получится ли у меня, но я попытаюсь еще немножко пожить, Мия. Я помню. Каждый рассвет.
Над городом медленно поднималось Солнце. Лучи его накрывали темноту улиц и проспектов, крыши домов и их окна. Красное, как вино, оно разливалось повсюду. Но сегодня я видел, что рассвет не растворял тьму, не боролся с ней, не разгонял её, а всего лишь накрывал её, чтобы её не было видно в свете дня.
Стоило зайти в тень, даже посреди дня, стоило вглядеться в воздух, которым я столько лет дышал, чтобы понять, что повсюду здесь витает аромат металла – рассвет покрывал кровь во тьме, на которой стоял этот проклятый неизвестно кем и неизвестно когда город.
Очередной день бесчестия и ужаса загорался где-то передо мной. Где-то, куда я только собирался попасть. Где-то, где меня уже ждали дьявольские черти, чтобы разорвать мою душу, выпотрошить грудь и сожрать сердце, а объедки его бросить на моё обездвиженное тело. Хуй им.
Я поднял ладонью подбородок Джесс, чтобы она смотрела мне в глаза. Это было через пару дней после смерти Мии.
– Что с тобой происходит?
– Все нормально, дорогой. Мне просто очень грустно.