Элли была спокойна и молчалива, но Я будто бы знал ее вулкан и лаву изнутри. Я хотел почувствовать эту лаву на своей коже, может быть, чтобы убедиться, что я вообще еще жив.
Я не убегаю от внезапного дождя. В Саннерсе это частое явление, особенно осенью или весной. Какие-то пять минут назад было сухо, а теперь просто шторм какой-то, поливает так, будто ты где-то в дельте Амазонки. Так вот, я не убегаю, как все эти прохожие. Я иду, как и шел, или стою, или курю, не прячась под крыши домов и козырьки лавок продавцов.
Потому что… это так приятно. Это больно, но приятно. Ты поднимаешь взгляд на свинцовое небо и закрываешь глаза. Мегатонны небесных вод опускаются на кожу. Но это не что-то мягкое. Это будто… это как сотни тысяч иголок, которые пронзают твое тело, твою кожу, твое естество. Ты буквально чувствуешь, как одна капля еще в небе превращается в длинное копье, ускоряется и втыкается тебе в запрокинутый лоб или плечо, или руку, пригвоздив тебя намертво к тому месту, где ты стоял до этого дождя.
Почему приятно? Потому что боль. Потому что… если тебе приносит боль физическую такой дождь, ты… ты еще живой…
А еще я знал, что этот вулкан сможет открыться исключительно только мне, но я не знал, почему именно ему.
Вы долго смотрите на пламя от свечи, очень долго вы один или одна смотрите на это чертово пламя. Смотрите, пока не захочется провести над ним рукой. Пока не захочется опустить ладонь в этот огонь. Пока не захочется испытать себя, как долго вы продержите в огне руку? Минуту или вечность? А может и не делать этого, достаточно просто знать, что вы это можете сделать. Так это работает.
Я долго «смотрел на огонь». Почти год.
Я не понимал, что со мной. Лихорадка? Зависимость? Я называл любовью отношения с Мией, которые приводили мои внутренние органы в мексиканскую пляску, но это не то. Значит, это не любовь, и я снова ошибся, но что тогда с Элли? Это любовь? Влюбленность?
Я знал, что такое интерес, я знал, что такое очень сильный интерес и волнение, страх ошибиться, как и первый секс, собственно, поэтому для себя характеризовал все это как простой (да, очень сильный) интерес. Как то, что нельзя трогать, но очень хочется.
Мы сидели на кухне Элли за круглым деревянным столом и большим окном. Дом был старой застройки и походил на французский. Мы говорили обо всем. Впервые в жизни мы говорили без масок, лукавства, притворства. Без наигранного интереса об обучении в университете.
Кухня вся была круглая, небольшая, но казалась просторной, все из-за высоких потолков. Мысли мои устремлялись к этим высоким потолкам и играли друг с другом, толкались, бегали, мельтешили, путались друг в друге, как в паутине, так же, как и Элли путала пальцы в своих длинных каштановых волосах.
Они говорили обо всем на свете, впервые в жизни я видел ее такой живой и такой настоящей, ведь сейчас, этим декабрьским вечером, ей незачем было примерять на себя маску непокоренной принцессы, чтобы защититься от всех этих желающих узнать ее адрес парней, от задающих не вполне четкие вопросы преподавателей, от тупеньких подружек, от чересчур умных однокурсниц, от этого монументального колониального здания университета, которое просто продавливало толщей бетона над головой, от всего.
Перед ней сидел просто я, знакомый, друг, может даже, больше, чем друг?
И мне не нужно было ничего примерять на себе, перед мной сидела просто Элли, девчонка со двора, в котором он рос.
Она могла и в вечернем платье выйти в обычный четверг за хлебом или кофе, а могла и в кроссовках перелезать через забор, пока охранник не видит. Она тогда виделась ему синонимом слова «жизнь» – многогранная, непознанная, каждый раз новая.
Но все эти речи вокруг да около рано или поздно заканчиваются, и вы переходите через одну ступень, через другую, поднимаетесь на третий этаж, а перед вами стоит вулкан и хлещет лавой во все стороны круглой кухни во французском стиле.
Вы можете говорить с лавой, хвалить или ругать, но в закрытой комнате вы рано или поздно захотите попробовать ее на вкус.
– Хм. Интересно это всё… Питер Майерс…
Её пальцы тарабанили по краю стола, а затем, после своего последнего предложения, она протянула их к лежащей на столе руке Питера, но едва коснулась, задумалась о чем-то и одернула руку назад, к прежним позициям, будто обожглась. Лава обожглась и вернулась к вулкану.
Кажется, у Элли кто-то был, кто-то настолько незаметный, серый, непримечательный, что она и не говорила об этом.
И опять, если это была любовь, зачем она, так свято верившая в любовь и верность, пустила к себе его? Так поступают те девушки, у которых есть кто-то, кого они любят? Или так поступают девушки, ничего не испытывающие к таким, как я? Или так поступают те девушки, которые не могут сами себе объяснить это притяжение и называют это так же, как и я – просто интерес? Ответьте сами.