Курбан посмотрел на наручные часы. Под треснувшим стеклом стрелки показывали без четверти шесть утра.
За спиной остановился грузовик с военными. Их было человек десять молодых русских бойцов из военного городка. Они спрыгивали с грузовика на дорогу, такие же запыленные, измученные, усталые люди с лопатами и ломами.
Двое направились к Курбану:
- Живые есть, отец? - спросил светловолосый старшина с перевязанной головой.
Другой протянул Марату флягу с водой:
- Ты, браток, отдохни, мы теперь сами.
- Да, сынок, трое живых. Старик, женщина и мальчик. Зажало их между шкафом и стеной...
- Да-аа... - уважительно и удивленно протянул солдат, оценивая размеры дубового шкафа, - ...вот это мастодонт! Шкаф-то на диван упал, спинка выдержала, значит... Повезло, в рубашке родились.
Вчетвером люди быстро откопали завал, проделав внизу лаз между стеной и шкафом. Как только расширили отверстие так, что можно было пролезть, вытащили Акыша, потом Айшу.
Айша огляделась вокруг и заплакала в голос:
- Там папа! Ему ногу зажало! Он не выберется сам! Помогите ему, помогите!!!
Решили запустить в лаз Ак-Бая. Привязали к ошейнику веревку, благо нашлась у бойца. Курбан закричал в лаз:
- Александр Спартакович, держитесь за Ак-Бая! Он вас вытянет! - Ак-Бай скулил и тянул.
- Надо расширить лаз, иначе не вытащим, - светловолосый солдат вытер крупный пот со лба рукавом гимнастерки, - я сейчас загляну внутрь, посмотрю, что там...
Он не успел договорить. Протяжно и тоскливо, как волк, завыл застрявший в лазе Ак-Бай. Глухой, ужасный, орудийный гул потряс утренний воздух, и земля закачалась вновь.
В шесть утра произошел еще один страшный толчок. Он разрушил то, что еще осталось.
Когда Курбан, задыхаясь от пыли, поднялся с земли, она еще дрожала и глухо гудела, а Айша лежала, прикрывая собой Акыша. Стены дома и крыша обвалились, засыпав шкаф-мастодонт, несчастного Александра Спартаковича и верного Ак-Бая. С земли, откашливаясь и постанывая, поднимались старшина и Марат. Справа, в кирпичных развалинах раздался взрыв, и все опять растянулись плашмя, прикрывая головы руками от кирпичных обломков. Ярко и мощно вспыхнула алое пламя пожара от взорвавшейся газовой колонки и далеко осветило желтый туман над руинами - ни одного целого здания вокруг.
Акыш поднялся и, широко открыв рот, беззвучно заплакал. Потом он еще долго, почти год, плакал именно так, беззвучно, задыхаясь и вдыхая, но тогда, в первый раз это было особенно страшно. Курбан подхватил внука, взвалил на плечо, другой увлек Айшу, и так втроем они пошли к развалинам их дома.
Потом еще плакали. Горько, навзрыд, плакала Айша, тихо плакал Курбан, беззвучно, широко открыв рот, плакал Акыш. Откопали соседа Соколова с маленьким сыном Димой. Они остались живы, чуть не задохнулись, но спас старинный туркменский ковер на стене у кровати, которым сосед успел прикрыть себя и мальчика.
Вечером хоронили Маларджан и жену Соколова, каждую в своем дворе. А к полуночи из камня у старой чинары, поваленной с корнями, вдруг забил гейзер, невысокий и теплый. Отмыли Диму и Акыша, закутали их в кошму, положили спать в мотоциклетную коляску. Помылись сами, постирали, как смогли откопанную из руин одежду, развесили у костра сушиться. Легли на фанеру под брезентом переживать первую, горькую, бездомную ночь.
Был еще толчок, уже не такой страшный, но гейзер исчез, как не бывало...
***
И все сразу разделилось на «до» и «после». Пришлось тогда начинать жизнь заново. Курбан смахнул с гладкой, смуглой щеки огорчившее его воспоминание, вытер руку об опрятный красный халат из домотканого полотна гырмызы-донлык. Снял мохнатый, черный тельпек[4], обнажив голову без тюбетейки с отросшим ежиком коротких, густых, смоляных волос. Эхе-хе...
Жену он уважал, хотя на людях и напускал на себя суровость и строгость. Никогда не обращался к ней, как многие, «Хойть!»[5] - всегда называл по имени. Почему-то именно сейчас, он вспомнил её впервые за несколько лет, вспомнил, как сватался, как играли всей улицей свадьбу, как вышла Маралджан ему навстречу в высокой хасаве[6], украшенной шестью рядами цепочек с серебряными бубенчиками, бляшками с сердоликом и яшмой, в шелковом тяжелом покрывале, в красном, богато расшитом наряде и покачал головой - как давно в его жизни все это было.
Женщина, шедшая от остановки, подошла уже совсем близко. Молодая и толстая. Гюльнара - официантка из «Шашлычной». Она была из тех женщин, кого мужчины замечают, лишь, когда делают заказ по меню. Хорошая работница, добрая, трудолюбивая, но такая некрасивая, словно праматерь всех женщин - Ева, никем ей не приходилась. Глаза у нее были светлые, но бесцветные, как недозревший крыжовник, а лицо пылало оттенками красного - от светло-розового до темно-бордового. Безразмерное, синее национальное платье колыхалось и шумело при каждом шаге Гюльнары, как палатка на ветру. На голове красная девичья тахья с серебряным куполом и острой гупбой намекала, что в свои двадцать шесть Гюльнара ещё не замужем.