Но я отвлекся... Зарезал барана, освежевал, разделал тушу. Требуху отложил соседкам на шурпу. Лучшие куски оставил на плов, положил в эмалированный таз, другим прикрыл, поставил в угол в тень, дверь настежь распахнул и решил прилечь отдохнуть. Что старому человеку надо? Спокойно поспать. Прилег на софу, не заметил, как заснул. Сплю я крепко. Только слышу, как будто сквозь сон, вроде звон какой-то на кухне. Повернулся на другой бок, и тут вскочил, словно меня шило в бок кольнуло.
Понял, что зазвенело на кухне. Это Кара-гез, шайтан, лапой таз с баранины сбил! Ворюга!!! Не то, что его отец Ак-бай, прекрасный, смирный пес. А эта тварь - хитрый, как дьявол, ловкий, как кошка, вредный и упрямый, как осел. С виду-то они, похожи - оба белые, черноглазые, но Кара-гез и покрупнее, и посильнее, и поумнее будет. Сколько раз от волков меня в горах спасал! Пёс очень силен и злится, что нет у него достойного соперника и поэтому регулярно испытывает силу моего духа. Бандит! Шайтан! Сегодня ветер из пустыни дует - в такие дни он еще злее и упрямее, чем обычно. Ничего не помогает - ни почесывание уха, ни ласка, ни уговоры, только намордник.
Я палку прихватил и бегом на кухню. Знаю, с какой скоростью эта бестия все сжирает! Эх, вай, вай, вай! Ох, беда! Позор на мою голову! Всех соседей, весь дом напротив на плов пригласил! Как людям, как гостю в глаза смотреть! - Курбан опять закачался на скамейке.
Женщина-врач присела рядом, сорвала цветочек поповника, росший в тени скамейки:
- Так это он с бараниной в зубах недавно здесь пронесся... Неужели ваш Кара-гез всё мясо сожрал?
Курбан посмотрел на женщину-врача, и ей показалось на мгновенье, что в его темных глазах мелькнули и погасли сатанинские веселые искорки:
- Всё не всё, доктор. А плов готовить почти не из чего! Старый я осел! Не мог таз с мясом на стол поставить! На табуретке оставил!
Женщина-врач аккуратно загасила папироску о ствол чинары и положила в банку из-под шпротов, проволокой, прикрепленной к спинке скамьи. Окурок потух и умер среди других своих почерневших и скрюченных собратьев.
Женщина отрывала один за другим по кругу белые лепестки поповника, а Курбан наблюдал краем глаза и про себя гадал: любит... не любит... любит... не любит... Не любит!
- Пойдем со мной, Курбан Эмиро, чаю выпьешь, успокоишься. Барана твоего теперь уж не вернуть... - лепестки ромашки падали на землю: любит... не любит... любит... Любит!!!
Чабан поднялся:
- Спасибо, Дарья Петровна, пойду я...
- Куда ж ты пойдешь? В таком состоянии я тебя не отпущу, Курбан Эмиро... Вот утреннюю пиалу с чаем выпьешь, отдышишься... Пульс бешеный... Ты же не хочешь меня обидеть отказом? - лицо ее было серьезным, а глаза смеялись.
Курбан хитро прищурился, подмигнул и улыбнулся, показав белые, замечательно сохранившиеся ровные зубы.
На цветке осталось несколько лепестков: любит... не любит... любит... Любит!
- Да, кто ж отказывается? Я уж битых полчаса толкую, что с удовольствием выпил бы чаю! Пойдемте, я иду с вами!
Вот женщина! Русская, всего год в Туркмении, а как быстро постигла наши обычаи! Нет, обижать нельзя! Как можно? Настоящий мужчина никогда не откажет женщине! Да, и в вечном долгу теперь перед ней Курбан. Внука единственного, Акыша, от смерти спасла.
Было это в аккурат год назад, когда заселяли новые четырехэтажные дома.
***
...Конечно, в городе строили и днем, и ночью. По указанию товарища Сталина город должен был полностью восстановлен за пять лет. Ашхабад строили вместе с разрушенными в войну Минском, Таллином, Ригой, Сталинградом, Курском, Киевом, Смоленском, Новгородом, Псковом, Новороссийском, Кишиневым. Уже работал военный госпиталь, поликлиника, но прежде всего, нужно было построить жилье для тех, кто остался без крова, возродить жилые кварталы.
За пять лет много построили - не узнать его Ашхабад. Казалось бы, это был тот же самый город, окруженный песками пустыни, но неизменной осталась только пустыня. Белые, розовые, бежевые, желтые, коричневые трех-четырехэтажные дома быстро поднимались с первого до последнего этажа. Между ними зеленели клумбы, звенела вода в расчищенных старых арыках, молоденькие парки и скверы поражали непривычной аккуратностью. Вновь выстроенные и старые улицы, переулки и проезды перепутались короткими и длинными линиями, обзавелись электрическими фонарями под блестящими металлическими кругами, знакомыми и незнакомыми именами.