Курбан посмеивался, но однажды, выйдя из дому ночью, он услышал знакомое: ккрррып... скри-и-и-и-п-п-п... пппп-ииии-и... - и вздрогнул. Это старое «чертово кресло» звало своего хозяина.
В тридцать первой жила тетя Вера. Тете Вере было тридцать лет, пять из которых она отсидела за прогул. Сбежала на танцы в Нескучный сад из дома на Малых Кочках в восемнадцать лет и следующие пять протанцевала со шваброй на автобазе при тюрьме в 3300 километрах от дома... в Ашхабаде. Срок ей убавили за героическое поведение во время землетрясения в сорок восьмом, когда она собственноручно обезоружила переодетого в милицейскую форму головореза из банды, по иронии судьбы, уцелевшей в полуразрушенной тюрьме.
Тетя Вера была обладательницей прокуренного, низкого голоса, презрительной улыбки с прилипшей в углу папироской «Беломорканал», весьма красивых глаз, прекрасной груди, швабры и двух сыновей-близнецов.
Тетя Вера осталась верна своим принципам: она никогда не изменяла своей профессии, к которой ее приучили с юности, и танцам - работала уборщицей в Первом парке на танцплощадке. Многие находили странным, что вида прелестных ножек тети Веры не могли испортить ни калоши, ни грубые коричневые чулки. Среди ее многочисленных любовников были шофёры, инженеры, генералы, известные заезжие певцы, но замуж никто не брал.
Тетя Вера разговаривала на смеси могучего, великорусского литературного языка, блатной фени и просторечия с московской Хитровки.
Однажды утром Курбан оказался нечаянным свидетелем спора двух соседок. Он седлал лошадь и из-за забора слышал всё - от слова до слова. Лёля-продавщица и Белла Габовна спорили, чья из дочерей краше. Белла Габовна перечисляла достоинства дочки с искушенностью свахи:
- Моя Мариночка... У нее такая белая кожа... Она совершенно не выносит солнца и вынуждена постоянно носить с собой зонтик, чтобы не обгореть...
Лёля, блестя обгоревшим на солнце, облупившимся носом, не сдавалась:
- А моя Гулечка никогда на солнце не обгорает, у неё идеальная кожа - ни родинки, ни пятнышка. Наш фотограф из универмага сказал, что с ее внешностью, как у Орловой, нужно непременно поступать в театральное училище и играть княгинь и принцесс...
Белла Габовна злорадно хмыкнула, и ее золотой зуб победоносно засверкал в лучах солнца:
- Гулечке - принцесс играть? Гулечка - чудесная девочка, но позвольте, для таких ролей нужно иметь подходящую комплекцию, высокую грудь, очень тонкую талию... Вот у моей Мариночки самая тонкая талия в Ашхабаде...
В разгар спора, свидетелями которого стали уже все соседи в доме, Курбан вывел оседланную лошадь из ворот. По дорожке к подъезду, домой возвращалась с утренней смены тетя Вера. На Вере было мешковатое ситцевое платье с пятнистым грязным фартуком. Простые грубые чулки до колен на широких резинках собрались гармошкой на щиколотках, туфли на два размера больше шлепали по пяткам, как подковы.
Её прокуренный и одновременно, звонкий смех заглушил голоса негодующих спорщиц еще на подходе к подъезду:
- Господя, господя... Белла Габовна-а-а... все с Лёлькой лаися? Гляди, она тебе зенки то повыцарапывает, не посмотрит, что ты «служительница муз» и в театре гардеробщицей работаешь... Атас сквозить! - уборщица перекинула папироску из одного угла сочного оранжевого рта в другой, заметила Курбана, прятавшего улыбку в бороду, - ты, дядя Курбан, иди, иди отсель, касатик, нечего тебе бабьи споры слушать, - поправила сползший с гидроперитной макушки платок и громогласно заявила:
- Ну, что вы спорите, бабоньки, кто краше... Мариночка, Гулечка... Все же знают, что первая красавица города - это я!
В квартире рядом с Верой жил еврей Рудольф со старыми родителями. Внешность у него была нетипичная. Рост высокий, телосложение гренадерское, голос густой, как у дьяка в церкви. Глаза, блестящие и черные, как маслины, постоянно смеялись. Курбан слышал, что приехал Рудольф из Небит-Дага, а до этого работал в Оренбурге на лесоповале. Тетя Вера называла Рудольфа «убийцей деревьев», стеснялась, непривычно краснела и игнорировала его знаки внимания. Никогда и ни у кого Курбан не слышал такого роскошного голоса, как у Рудольфа: звучного, сочного, раскатистого, красивейшего баса. Если Рудольф говорил, все вокруг замирали. По общему мнению, диктор Левитан не годился Рудольфу в подметки. На базаре мальчишки, заслышав его раскатистое: «Почём?», - бежали за великаном следом и кричали - «Рудольф! Рудольф!» Не было человека в городе, кто не знал бы Рудольфа. Он служил в уголовном розыске, в отделе по борьбе с бандитизмом.