***
Малолюдная улица, на которой поселился Акыш, круто спускалась вниз с подножия поросшего лесом холма. С его вершины были видны бесчисленные ряды красных двускатных крыш и купол Армянской церкви. Улица извивалась брусчаткой проросших травой тротуаров вдоль голубых, розовых, белых и терракотовых домов. Давно не крашеные фасады невысоких, двух-трехэтажных домов с ажурными резными балконами, спускались вниз и упирались в высокий и крутой берег Куры.
Там на противоположном обрывистом берегу на Русской улице и находился дом Зураба (или, как дядя величал себя на грузинский манер, Зураби) Гурадова. От него и от всех, с кем Акыш завязывал хотя бы короткое знакомство в хинкальной, он с удивлением узнал, что практически каждый житель Тбилиси (вах!) непременно тавади, эристави, мтавари, азнаури[1] и приходится хотя бы дальней родней князьям Багратиони, Чавчавадзе, Абашидзе, Дадиани, Кипиани, Геловани, Микадзе, Нинашидзе, Чхеидзе и еще сотне других. Дядя и сам уверял, что род Гурадовых, к которому он без сомненья принадлежит, происходит от древнего рода князей Гурадишвили.
Когда миф о дворянстве был развенчан, пришло время другому открытию, что богачи все-таки неистребимы, и никакая диктатура пролетариата им не страшна. Дядин дом был самым большим на улице - трехэтажным. Окна многочисленных спален выходили на обрыв, на реку, несущую тихие воды вдоль серых скал, поросших редкими кустами и пучками неказистой зелени. Тенистые комнаты мерцали шелком стен с коллекциями оружия, золочеными рамами старинных картин, лаком антикварной мебели, дорогих безделушек, полы устилали драгоценные персидские ковры, судя по изображенным на них человеческим фигурам, еще домусульманской эпохи.
О том, что дядя Зураби когда-то торговал апельсинами в Киеве и очень неплохо на этом зарабатывал, Акыш узнал накануне отъезда, когда мать с дедом, сидя на кухне обсуждали возможность путешествия сына и внука. Акыш притаился у неплотно прикрытой двери своей комнаты и старался не пропустить ни одного слова.
И он узнал, что Зураб Гурадов по матери азербайджанец, по отцу - грузин. Через шесть лет успешной торговли апельсинами, он перебрался на историческую родину и стал директором фабрики по производству аджики... и цеховиком по совместительству. Люди говорили, что за эту должность дядя отвалил двести тысяч рублей.
Производство аджики было абсолютно легальным. Гениальность дяди Зураба была в том, что он сбывал аджику не только через теневиков, но и через государственную торговлю, что делало дядин бизнес практически неуязвимым для ОБХСС. Поддельные акты о списании государственного «непригодного» сырья (помидоры и перчик быстро портятся, дорогой!) давали возможность дяде покупать излишки, которые шли на производство неучтенной продукции. Честные работники фабрики, выполняя и перевыполняя "план пятилетки” даже не подозревали, что работают на карман своего директора.
Кроме того, батоно Гурадов занимался сбытом левых презервативов, бывших в Стране Советов страшным дефицитом и изготовлявшихся только на Баковском заводе резиновых изделий. Несомненно, Советская Грузия нуждалась в этих изделиях более других республик-сестер, ибо стояла в стране на первом месте по количеству венерических заболеваний.
Все это дед узнал из письма своего бывшего однополчанина, осетина Бабо Абаева, жившего в Тбилиси, с которым Курбан состоял в давней переписке. Сын Абаева - Алан был ревизором и о деятельности Гурадова знал, что называется, из первых рук.
Курбан сидел за столом, заслонив широкими плечами свет настольной лампы и шептал яростным шепотом невестке, что не позволит внуку жить в доме вора. Айша нежно провела ладонью по клетчатой клеенке, стряхивая крошки:
- Зачем же непременно у Гурадовых. Пусть остановится у дяди Бабо. Мальчик с прошлого года мечтает об этой поездке, отец.
В ответ на это дедов стул заскрипел, и тяжелая рука легла на клеенку после некоторого раздумья:
- Хорошо, завтра напишу Бабо.
Акыш от радости, что после месячной осады, дедова крепость сдалась, потерял бдительность и задел шуршащий лист «Комсомольской правды” на тумбочке. Газета с тихим предательским шелестом слетела в дверной проем, и Акыш был вынужден срочно отступить в кровать. В следующую секунду дед плотно прикрыл дверь и продолжения разговора Акыш к сожалению не услышал.
Через пару недель, сидя гостем за праздничным столом (в самом конце, рядом с Максутом) дяди Зураби, среди его многочисленной родни, служившей у него в качестве толкачей, ревизоров, врачей санэпидемстанции, бухгалтеров, прикормленных работников правоохранительных органов и даже судьи, Акыш слушал выкрики дяди Зураби. После восьмичасового непрерывного возлияния "Киндзмараули" и "Мукузани”, речь дяди несколько утратила свою связность, но общий смысл сказанного был понятен всем: