Лицо Акыша с раннего детства впитало в себя следы жестокой войны и лишений. Как и многие его сверстники он часто был не по-детски серьезен, познав к невеликим своим годам смерть отца, родных, знакомых, мамино тяжкое вдовство, голод, карточки, разруху, нищету, страшное землетрясение. Только в последнее время черты его стали приобретать признаки детскости и веселой беззаботности. Курбан, слыша уличный детский смех искренне радовался, а Айша изо-всех сил старалась откормить и своего сына, и приходивших к нему ребятишек, тратя семейный заработок на еду, а силы на огород.
Никто лучше Акыша в округе не делал рогатки и, особенно, поджиги. Они хорошо лежали в руках, и самое главное, не разрывались во время выстрела, калеча пальцы и глаза. Старшие ребята просили его помочь. Акыш соглашался и всем, кто его просил, делал самострелы. Такса: рогатка - пятьдесят копеек, поджига - рубль. Недорого, но деньги верные.
Да и что там делать? Всего то нужна медная, бесшовная трубка. На аэродроме можно было найти, если постараться. Один конец трубки Акыш загибал, сплющивал молотком и в основание заливал свинец. Свинец вываривал из аккумуляторных пластин, найденных там же, на аэродроме, в консервной банке на мангале в «Шашлычной». Сплющенную заливку тщательнейшим образом подтачивал и тонкой иглой высверливал ушко. Ствол готов, теперь - приклад. Приклад можно было сделать простым и гладким. Но Акыш создавал из приклада произведение искусства. Укладывал ствол на рукоять из дерева, гладко выточенную, затертую наждаком, покрытую лаком, и плотно и аккуратно приматывал электротехнической лентой.
Принцип действия поджиги прост. В ствол в строгой последовательности загоняют: серу от спичек, пыж из бумаги, самодельную дробь из свинца (опять-таки из аккумуляторных пластин), снова бумажный пыж. В ушко вставляют серу и спичку. Чирк! по спичке коробком, и нет воробья!
Испытания поджиги проводили коллективно на пустыре за парком, стреляя по консервным банкам. Репутация, как у оружейника, у Акыша, была незапятнанная, возвратов не было. Он процветал, пока не надумал сам себе сделать ружье с кремниевым курком. Только над прикладом со сплошным цевьем трудился неделю. Сделал накладки из нержавеющей стали, стругал, шкурил, полировал, выжигал раскаленным шилом витиеватые восточные узоры, опять полировал, расписывал красками, покрывал лаком.
Но кто-то, видимо, из зависти, или из чувства пионерского, а может, даже и комсомольского долга, донес деду и о ружье, и о его маленьком бизнесе, и Курбан в порыве негодования сломал ружье о спину любимого внука.
Как-то утром Акыш наведался на чердак дома напротив, где на широком подоконнике у полукруглого окна располагалась его «мастерская», и за двумя плохо пригнанными досками в стене, находился тайник со складом инструментов, заготовок, «оружия и боеприпасов». И обнаружил стоящего у окна деда.
О тайнике Акыш, кроме Максута, случайно заставшего его за работой, никому не рассказывал. Дверь на чердак всегда запирал изнутри на крючок, но в тот раз, как назло, забыл. Максут говорил «честное комсомольское», клялся, что будет нем, как могила, но слова своего, как видно, не сдержал. Толстые доски, скрывающие тайник, были безжалостно оторваны, деревянные полки сбиты, и все их содержимое перекочевало в два холщовых мешка, стоящие у дедовых ног.
- Ай-я-я-я-яй... Подойди сюда, Акыш-джан, - подозвал дед, держа в руках пока еще относительно целый самострел.
Акыш приблизился, по опыту зная, что когда дед говорит таким медовым голосом, хорошего не жди. Он с тоской смотрел на ружье, трубку которого дед уже свернул в бараний рог:
- Еще раз увижу в твоих руках что-нибудь подобное, так же скручу, Акыш-джан.
Акыш только молча кивнул, подавленный сознанием предстоящей взбучки. Руки у деда были сильные. Что там трубку, подкову мог руками запросто разогнуть. Медный пятак двумя пальцами, шутя, пополам перегибал. Однажды фокус показал: разорвал целую нераспечатанную колоду карт! Акыш видел, как весной он усмирил двух подвыпивших турецких водил, не поделивших официантку Наташу в «Шашлычной». Они и опомниться не успели, как дедовский кулаках уложил на бугристый горячий асфальт, одного правым, а другого левым ухом.
Самострел было жалко до слез. Акыш постарался на славу - приклад о спину так и не раскололся, лишь изолента порвалась, и дед в ярости разбил его о пол:
- Это что? - дед ткнул крепким пальцем на свертки в мешке.
Акыш сглотнул слезы и потер болевшую спину:
- Взрывпакеты.
- Где взял?