Курбана бросило в жар, и он медленно поднялся из-за стола. Марат Арутюнов обиделся, ударил себя в грудь и оглядел мужское сообщество:
- Вах! Зачем так себя ведешь? Мы тут все - настоящие мужчины! И вообще я - не железный! У меня женщины давно не было, и дядя Курбан два года женщин не видел! А ты - совсем невоспитанная. У дяди Курбана - любая овца в отаре воспитанней тебя будет!
Наташа матерно выругалась:
- Это вы все - бараны горные! Что бы вы делали без нас, русских! Да за то, что мы город ваш из руин поднимаем, вы вылизывать нас должны!
Арутюнов зло прищурился:
- Вылизывать, говоришь? Тогда ложись на стол и трусы снимай. Раз Курбан тебе так приглянулся, он тебя вылижет - тебе понравится! - он вновь ударил себя кулаком в грудь, - мне тридцать три года... Я ногу потерял под Курском, чтобы ты могла на столе танцевать.
- Марат, не надо, - Курбан направился к столу и, схватив девушку за обнаженные ноги, перекинул со стола к себе на плечо.
Наташа забилась, закричала, громко призывая ту единственную, к кому всегда обращаются девушки в минуту отчаянья и тревоги:
- Мама! Мамочка! Отпусти!!! Дикарь! Уголовник!
Курбан опустил на пол пьяно рыдающую Наташу, снял красный халат, накинул ей на плечи и подтолкнул к пунцовому, как вареный рак, Акышу:
- Проводи женщину. Кажется, ее дом недалеко отсюда.
- Я хотел фильм посмотреть... Кинобудка приехала...
- Успеешь...
Курбан спустился с террасы, отошел подальше в тень, вытащил из ножен кинжал и стал с остервенением рубить ветки на кустах. Он порубил ни в чем не повинный, расросшийся на дорожке жасмин, облегчив работу садовнику. Нежные цветы дурманили воздух в предсмертной агонии. Курбан остановился, вздохнул полной грудью любимый запах. В стороне он увидел ту красивую незнакомку в бордовом платье. Кажется, она так и стояла на дорожке в тени, молча наблюдая непривлекательную сцену на террасе.
Курбан спрятал кинжал в ножны:
- Не бойся, женщина. Не трону.
Она молчала.
Из тени на дорожку выбежала санитарка из ФАПа[2]:
- Дарья Петровна! Вот вы где! Пойдемте скорее, сейчас концерт начнется.
Курбан еще минуту наблюдал, как удаляясь, сверкала в свете фонарей на аллее театральная сумочка, похожая на золотую рыбку, потом развернулся и быстро пошёл к дому.
Да-а-а. Сколько с внуками хлопот! Вот и тогда, год назад в конце августа, в тот самый вечер, когда пьяная Наташа плясала Хабанеру, и в парке играл симфонический гастрольный оркестр, Акыш вернулся раньше обычного.
Ходили всей ватагой на соседнюю улицу, смотреть кино. Кинобудка приезжала по пятницам и субботам всегда в одно и тоже место в квартале. Место просмотра было на голой торцевой стене свежепобеленного дома у пожарной лестницы. Смотрели коллективно и взрослые, и дети. Все несли с собой стулья, табуретки, скамьи, кресла, а кому было далеко тащить, располагались на ветвях деревьев, на крышах сараев и гаражей.
Киномеханик Валера мальчишек, помогавших ему перетащить из машины банки с фильмом в кинобудку, пропускал на сеанс бесплатно, хотя билет стоил девяносто пять копеек.
Тогда Акыш кино до конца не досмотрел. Вернулся домой и, не раздеваясь, улегся на тахту.
Айша засуетилась:
- Что с тобой, сынок?
- Живот болит, - и молча отвернулся к стенке.
Живот болел уже несколько дней. Поболит - перестанет. Через час, к полуночи, Акыш горел сухим, жарким огнем, и стонал, разметавшись по тахте.
Айша плакала:
- Отец, в больницу надо! Доктора надо, отец!
Курбан и сам видел, дело плохо. Да, где его взять, доктора-то! В округе не то что больницы, травмпункта нет. Вспомнил, что в здании бывшей царской "Почты”, недалеко от туркмен-аула, теперь работает ФАП.
В первое время ФАП был единственным больничным учреждением в окрýге. Врачей не хватало - кто погиб под обломками, а кто уехал из разрушенного, опустевшего города искать лучшей доли. А тут в обычном ФАПе, кроме полагающихся по штату фельдшера, патронажной сестры, акушерки и санитарки, уже месяц работает врач, да не просто терапевт, а военный, практикующий хирург. Жена Рахима-татарина там рожала, очень доктора хвалила - чох якши доктор, якши больница! С тех пор местные «туземцы» окрестили ФАП «больницей».
Курбан взял со стола ключ от старенького М-72 и затянул на халате треугольный поясной платок:
- Айша, дочка, стели в коляску кошму, к доктору внука повезу.
По безлюдной, ночной улице добрались минут за пять. Курбан неистово зазвонил, срывая звонок, в больничные ворота:
- Откройте! Откройте!
В домике фельдшера, а затем на втором этаже больницы зажегся жёлтый свет, и в соседнем дворе хрипло забрехали собаки.