С Акышем на руках Курбан прошел мимо сверкающих белых шкафов в комнату, освещенную ровным электрическим светом, и там, рядом со смотровой его остановили. Женщина-врач в бордовом креп-сатиновом столичном платье положила на стол серебряную театральную сумочку, сняла гипюровые перчатки, подошла и взглянула на ребенка. Она быстро осмотрела мальчика, скользя и постукивая по животу белыми, как мрамор пальцами:
- Готовьте операционную, коллеги, - услышал Курбан сухие слова, и сердце его упало. Курбан понимал, сердцем чувствовал, что приехал поздно. Раньше надо было, раньше! И от этого, от чувства вины перед внуком, от горя, от предчувствия беды, говорить уже не мог! Глаза заволокло слезами, они стояли глубоко и никак не хотели скатываться по щекам. Курбан чужим, безжизненным голосом отвечал на вопросы, с ужасом слушая, как загудели в операционной краны с водой и зловеще, предвестниками беды, зазвенели на примусах боксы с инструментами:
- Когда Акыш пожаловался на боли? Позавчера... Вчера... Какая температура? Где же вы раньше были? Почему не вызвали «скорую»?
Курбан хотел ответить, что телефона дома нет, есть в ближайшем магазине - он уже закрыт. И здесь. Так он сюда и пришел... Но только виновато качал головой.
- Аппендицит... Вы согласны на операцию, Курбан Эмиро? Нужно спешить, может быть поздно.
Врача, русскую женщину с несложным именем Дарья Петровна Полякова, Курбан близко видел впервые, хотя слышал за месяц, что она здесь, немало. Местные жители говорили о ней с почтением и с неким благоговейным ужасом, который внушал этим простым людям один только вид ее белого халата и блестящего фонендоскопа.
Курбан узнал в ней незнакомку. Сегодня вечером, три часа назад она была у «Шашлычной» - «пешка f4 бьет e5»... И все же Курбану показалось, что это лицо он видел когда-то раньше. В памяти проблесками мелькнули забытые образы: метель, маленькая деревенская церковь, кресты на дороге, черные дыры окон в разоренном имении, глаза совсем близко... оренбургский платок...
Акыш застонал, и видения исчезли.
- Вы согласны на операцию, Курбан Эмиро?
Он невольно поразился царственному спокойствию доктора и необычайно живому, как у девушки, блеску зеленых глаз:
- А вы раньше делали подобные операции, Дарья Семеновна? - спросил он на отличном русском, но перепутав от волнения несложное отчество.
Она не поправила:
- Аппендицит? Раз сто двадцать, может, больше... Ну, так что? Вы согласны на операцию? Поймите же, уважаемый, если бы не ваше формальное согласие, я бы ее уже делала...
Курбан последний раз увидел Акыша, когда его переложили на стол в операционной, залитой желтым светом двурогой лампы над ним. Оттуда тревожным сквозняком тянуло запахом лекарств, спирта, камфары и стерильной клеенки. Мертвенно-бледное лицо внука стало узким, как серп молодой луны, беспомощным и величественно-спокойным одновременно, под глазами легли сизые тени, и кончик носа заострился.
Курбан знал, видел не раз в своей жизни, как незаметно, вот так, как сейчас, к человеку подкрадывается смерть. Он издал громкий, отчаянный, полный муки и невыразимого страха, стон.
Санитар вывел его в приемную и закрыл дверь.
Три часа Курбан сидел в приемной, обняв голову, слушая, как в операционной тихо, как ему казалось из-за закрытых дверей, доверительно и тревожно переговариваются врачи. Напротив стоял белый металлический шкаф, заполненный коробками с медикаментами, блестящими боксами, шприцами и скальпелями и прочими инструментами, от которых становилось не по себе. В стеклянных дверцах отражался весь Курбан, сгорбленный, постаревший, и окно над его головой с первыми росчерками птиц в еще по-ночному синем небе.
Он пытался молиться, но в голове звучали лишь первые слова молитвы, которые он без устали повторял про себя:
- Бисми-лляхи-р-рахмани-р-рахим... Бисми-лляхи-р-рахмани-р-рахим...[3]
Курбан ждал. Дверь распахнулась неожиданно, когда он на секунду прикрыл уставшие глаза. Женщина-врач вышла в приемную, снимая на ходу марлевую маску с лица и белый колпак с высокого, бледного лба:
- Все в порядке, Курбан Эмиро. Операция прошла удачно. Вы можете идти домой. Успокойте родных. Приходите утром вместе с матерью проведать сына.
Курбан поднялся навстречу. Он не верил своим ушам:
- Внука... Это мой внук... единственный... Он будет жить? Мой внук?
Доктор положила руку ему на плечо:
- Дай бог, лет девяносто еще проживет, дорогой Курбан Эмиро. Очень сильный, славный мальчуган...
Она не успела договорить - Курбан рухнул перед ней на колени:
- Спасибо, доктор! Храни тебя Аллах! Храни тебя Аллах! О, господи! Вот радость то! Теперь, что хочешь проси, все исполню! Рабом твоим буду до конца дней! Жизни не пожалею! - он ошалело бормотал, обнимая и целуя ее ноги в узких, остроносых туфлях.