- Когда это было?
- В шестнадцатом году, доктор.
- Что же долг ей не отдали?
Курбан так пристально посмотрел на женщину, что она не выдержала взгляда и отошла к окну.
- Я отдам... теперь уже скоро... Извините, доктор, за резкость. Я здоров, как бык и не болел с тех пор совсем. Наверное тогда отболел на всю жизнь.
Женщина-врач подошла совсем близко. Их глаза встретились, и Курбан почувствовал в коленях дрожь. С ним творилось что-то странное, давно забытое. Пол перестал существовать под ногами, как будто бы за спиной у Курбана выросли крылья. Курбан понял, почему он злится - женщина нравилась ему, хотя он должен был бы ненавидеть ее.
Женщина-врач смотрела на него снизу вверх очень спокойно, пытаясь что-то разглядеть в заросшем густой бородой лице:
- У вас шрам на лбу, тонкий, старый, а на щеке есть? Вот тут... я не могу рассмотреть под бородой? - она дотронулась до его лица не так, как дотрагивалась раньше - по-лечебному, формально, бесстрастно. Ее рука наполнилась женским теплом, от которой самый невинный жест приобретает сокровенность.
В ответ Курбан промолчал, сверкая глазами. Легкая тень разочарования коснулась лица женщины-врача, она сразу взяла себя в руки и отошла в сторону. Курбан хотел ответить, но Акыш на соседней койке заворочался, и открыл глаза:
- Дедушка! - позвал он сонным голосом.
- Акыш-джан!!!
Мальчик обнял Курбана за голову. Слабая его рука коснулась щеки, где, скрытая густой бородой, белела тонкая полоска шрама.
На следующее утро, в выходной Курбан проснулся очень рано. Некоторое время он лежал в кровати, впитывая звуки улицы за окном. На кусте сирени, неопрятном из-за кистей побуревших, сухих семян, ссорились воробьи. Нежная голубка села на чистый, словно с вечера вымытый, подоконник и проворковала единственное знакомое человечеству голубиное слово: «гру-у-у... гу-у-у-у». По дороге, громыхая колесами по жесткому бетону, отчаянно скрипя на колдобинах, переваливаясь на ямах, проехал трехтонный грузовик. Где-то очень далеко гудел маневровый.
В окне наливался синим безоблачным небом новый день, и город спал, нежась в воскресной кровати. Белые воздушно-легкие занавески пропускали в комнату спокойный солнечный свет и наполняли ее такой же воздушной легкостью и спокойствием.
Курбан мысленно вернулся к вчерашней встрече с женщиной-врачом и фыркнул в бороду. Он припомнил почему-то сразу вечернюю, серебряную сумочку, переливающуюся, как дивная чешуя золотой рыбки. Курбан спустил ноги на прохладный деревянный пол, выкрашенный коричневой блестящей краской и с удовольствием потянулся. Встал, посмотрел на себя в отражение в шифоньере, подтянул свободные, черные сатиновые трусы, делившие его могучее тело на две половины: крепкий загорелый бронзовый торс и молочно-белые ноги:
- Золотая рыбка... золотая рыбка... исполни три заветных желания, - замурлыкал он под нос и пошел в ванную.
Курбан шумно умылся, густо намылил хвойным мылом голову и густую, темную, до пояса бороду, с удовольствием окатил себя холодной водой. Он тщательно оделся, вновь придирчиво оглядел себя в зеркале. Длинная до колен, вышитая шелком по горизонтальному вырезу, белая рубаха койлек, перетянутая поясом с восточным кинжалом, штаны со свободным шагом, позволяющие свободно сидеть, скрестив ноги, высокие рыжие сапоги делали его похожим на былинного богатыря. Курбан улыбнулся отражению, сдвинул на блестящие глаза черный тельпек и вышел из дому.
Ну улице было по-прежнему безлюдно. Прячась в тени деревьев, он быстро шел к ФАПу навестить Акыша. Строго говоря, для посещений время было неурочное. Акыш, скорее всего, крепко спал под действием обезболивающего в больничной кровати. Но Курбан не мог не пойти.
На пустыре у больницы в шесть утра стояла тишина и прохлада. Белый круглый щенок дремал в тени раскидистого куста красной смородины под журчание арыка. За поворотом прозвенел трамвай. Одновременно застучал мотором, загромыхал, пересекая трамвайные рельсы, грузовой автомобиль и свернул к ФАПу.
Грузовичок, коротко просигналив, заскрипел, остановился у лестницы со львами. Из кабины, позевывая и потягиваясь, вышли больничный сторож Аслан и его сын Махмуд. Махмуд в двадцать три года был хроническим ворчуном, на лице его застыла обидчивая, капризная маска, как от зубной боли. Разговаривал он, обычно, грубо и раздраженно, словно весь мир был у него в неоплатном долгу. Изредка гримаса недовольства сменялась на выражение упорного упрямства и даже, когда парень смеялся, лицо оставалось капризным и брезгливым. За глаза соседи звали парня Какабаш - невоспитанный, непутевый.