Как из-под земли выросла больничная кухарка Фатьма и поставила перед гостем и доктором тонкие фаянсовые пиалы и расписной узбекский чайник с зеленым чаем.
Фатьма - ещё молодая, крепко сбитая баба, всегда возникала, как джин из бутылки, даже если ее присутствие было весьма нежелательным. Однажды, когда Курбан по просьбе женщины-врача натягивал над надписью "Почта. 1884 годъ" транспарант, возвещающий о пользе прививок от бешенства, Фатьма появилась на приставной лестнице под Курбаном двумя ступеньками ниже и сообщила, что обед готов.
Курбан увидел побелевшее от страха кухаркину физиономию на уровне таких же белых, мраморных лиц кариатид, ее руки, намертво прилипшие к его сапогам, и понял, что в случае падения, ухватиться ему не за что, а кариатида руки не подаст. Как он спустился вниз с истошно орущей Фатьмой, Курбан старался не вспоминать. Несколько негромких слов, отрезанных Курбаном кухарке острым, как докторский скальпель, языком, никто из присутствующих не расслышал, но теперь при виде чабана, Фатьма беззвучно исчезала в недрах дома.
Доктор поблагодарила кухарку за чай, улыбнулась глазами, взглянув на Курбана, из-под бровей сердито наблюдавшего за Фатьмой, отдала ей в руки белый халат и, попросила принести конверт со стола из кабинета.
Голос Фатьмы, как набат, тут же возвестил всему миру об этой просьбе:
- Я спешу, Акимыч! Доктор велели им канверт из кабнетов принести!
- Ей бы пароходной сиреной работать! - поморщился Курбан.
Дождавшись ухода кухарки, женщина-врач опустилась на колени на мягкие курпачи и сама налила чаю в пиалу гостю, пододвинула коробку с финиками и медовые лепешки. Курбан невольно отвел глаза от строго платья, перетянутого широким матерчатым поясом на тонкой по-девичьи талии. Он никогда никому не признался бы, но, господи! Какие же у нее были груди! Размер четвертый. Всякий раз, когда Курбан смотрел на доктора, проходящую мимо, у него возникало желание схватить ее за талию, властно притянуть к себе, посадить на колени и ощутить в руках ее груди. Курбан мельком бросил взгляд на волновавший его объект, тяжело вздохнул и стал рассматривать туркменский узор на скатерти.
Русских в Ашхабаде всегда было много. Со времени основания пограничного города на месте маленького поселения они составляли половину всего населения городка. Трудно представить, чем бы был Ашхабад, если бы не прошла через него Среднеазиатская железная дорога.
Первоначально, по замыслам специальной комиссии предполагалось строить дорогу Оренбург-Ташкент, что обеспечивало России прямой выход в Среднюю Азию. Наверное, так и остался бы Асхабад захолустным аулом с горсткой глинобитных домишек и кибитками некрасивых кочевников-туркменов, живших не трудом, а преодолением жизни, если бы стратегические планы Империи не потребовали строительства железной дороги, соединяющей Ташкент с побережьем Каспийского моря.
Курбану как-то попалась в руки брошюра со сведениями о первой переписи населения в 1897 году, он с интересом просмотрел цифры: 99% туркмен к городам не имели никакого отношения, все кочевали. Причем городом считался даже Теджен, население которого составляло тогда всего триста восемьдесят два жителя.
После землетрясения все специалисты: учителя, инженеры, врачи, бухгалтеры, строители, - приехали из России, Грузии, Азербайджана и других союзных республик огромного СССР, помогать восстанавливать разрушенный город. Быстро приспосабливались к местным обычаям, ели национальную еду, питье, кушали за дастарханами.
В туркмен-аулы старались не заходить. Местные мальчишки, дикие сыновья только недавно осевших в Ашхабаде туземцев-кочевников, чьи отцы в свою очередь, промышляли аламанством[2] и работорговлей, могли камнями закидать любого, кто не носил национальную одежду пустынь и пастбищ, из которых они пришли в город. Курбан сам частенько одергивал детвору, которая уж очень рьяно порой защищала свою территорию.
Туркмены пришли в отстроенные для них другими народами города на месте маленьких аулов, но феодальные обычаи были сильнее городского уклада. Привыкнуть к тому, что русские женщины сидят за одним столом с мужчинами и гостями и так смело смотрят в глаза, не отводя взгляда, Курбану было не трудно. Хотя у туркмен это не принято. Женщина-врач подливала ему чай, и было приятно чувствовать рядом ее тепло и аромат жасминового мыла от одежды и рук.