О, какая же красивая! Цирцея.
В округе знали, что доктор жила одна, почти ни с кем не общалась, отдавая все свое время работе. Принимала больных, рожениц, делала прививки, вправляла вывихи, лечила переломы, ангины, простуды, ревматизмы, катары, язвы желудка и delirium tгеmens - белую горячку. Часто выезжала в экспедиции, в отдаленные горные аулы. Она хорошо говорила на туркменском, который освоила так быстро, словно росла здесь с детства. Всегда доброжелательна и внимательна, и всегда очень сдержанна в проявлении чувств.
Однажды Курбан увидел ее на перроне. Чабан зашел на вокзал отправить со знакомой официанткой в вагоне-ресторане посылку для знакомых в первопрестольной. Женщина-врач махнула кому-то в окне последнего вагона и так и застыла с поднятой рукой надолго, пока вагон не превратился в игральную карту, потом в спичечный коробок, потом и вовсе исчез за поворотом. Проходившего мимо Курбана доктор не заметила, смотря вдаль и вглубь себя с обреченной тоской. И ему на мгновенье показалось, что женщина-врач сейчас сорвется с места и полетит догонять ушедший за поворот состав. Но она опустила руку, развернулась и, никого не замечая вокруг, быстро пошла прочь.
Известно о ней было не много. Со слов санитарки, убирающей комнаты наверху, доктор жила скромно. Из своих вещей на казенной квартире были только книги и атласы по медицине, одежда, кое-какие мелочи и персидский ковер, закрывающий окно спальни, выходящее на улицу... Иногда после приема, уже глубоким вечером, у нее не было сил даже раздеться и зажечь керосиновую лампу. Она падала на железную кровать с панцирной сеткой и не шевелилась до утра. Гостей у себя наверху никогда не принимала, близко общалась только с медперсоналом, но друзей не заводила. Никто не знал, где она родилась, замужем ли, вдовеет, есть ли дети? Почему живет здесь одна, на чужбине, на окраине огромной державы?
Курбан опустил глаза, чтобы женщина-врач не видела, как сверкают они от близкого ее соседства. Она всегда называла его только по имени, с тех пор, как он попросил ее об этом год назад. Не «баба, кака, ата»[3] и не «ага, улу доган»[4], и уж, конечно, не «товарищ», а просто по имени. Это было приятно. Иногда Курбан закрывал глаза и слушал, как мелодично она произносит его имя. Курбан откинулся на мягкие подушки, держа в руках пиалу.
Полжизни бы отдал, чтобы узнать, о чем она думает, какой фасон платья будет носить этой зимой. И еще полжизни, чтобы купить ей это платье. Хорошо...
Блестящие глаза и смотрели на Курбана, не отрываясь, испытуююще. И говорила доктор медленно, тщательно подбирая слова:
- Дорогой Курбан Эмиро, ты хороший человек... И мне очень хочется помочь твоей беде... И к счастью, у меня есть такая возможность... Помнишь, год назад сказал, что все, что ни попрошу, исполнишь?
Курбан, одурманенный ее присутствием и взглядом, вдруг представил, что доктор сейчас попросит его подержаться за ее груди, а женщина-врач продолжала, внимательно смотря ему в глаза и наблюдая за реакцией:
- Вчера утром пришел Джума Атаджаков. Я его сына - Максута оперировала на прошлой неделе... трахеотомия... Дифтерийный круп... Но это не важно... Он привел мне барана... в благодарность за труды. Я предупреждала, что не возьму... Но он не стал меня слушать, привязал его к перилам у лестницы, и был таков...
Позади в кустах послышалось шуршание, и только тут чабан обернулся и увидел за густым тутовником белую мохнатую спину, услышал жалобное «бе-е-е», привязанного к помосту курдючного барашка, которого принял было за беспардонную Фатьму, кипятящую белье на уличной печке.
Он сразу все понял.
- Да, что же ты вскочил, Курбан Эмиро! Возьми барана, очень прошу! К чему мне этот курдюк? Резать я его не стану. У меня призвание, не убивать, а спасать! Здесь больница, некому тут за животными ухаживать! Огород, еще куда ни шло... Трáвы нужны... Соглашайся, Курбан Эмиро! В знак уважения, прими от меня этого барана... Оооо, нехорошо так меня обижать!!! Обещал, клялся, что исполнишь все, что не попрошу! Вай-вай! Возьми в долг, если так не хочешь... После сочтемся... Сейчас он тебе нужнее, чем мне!
Все же Курбана доктор уговорила. Так смотрела, так руку к груди прижимала... И он увел барана с больничного двора с ликующим в тайне сердцем и появился у дома, когда Айша уже вернулась с работы.
Свекр вскинул настороженный взгляд на невестку: успел уже кто-нибудь из соседей доложить, как он галопом несся за своим псом? Но разве у нее поймешь... Айша лепила лепешки из теста и спросила, не поворачивая головы и продолжая мять податливую белую массу: