Курбан не сводил глаз с женщины-врача:
- Думаю, именно для того, чтобы выпустить кровь. Вы сказали, что фельдшер облил тела керосином и поджег. Если бы это был только керосин, тела в этом случае обуглились, но не рассыпались при прикосновении к ним в пепел. Я знаю, видел на войне... Фельдшер выпустил кровь из тел, чтобы они сгорели до основания. И все равно, чтобы тела рассыпались в пепел, недостаточно выпустить кровь. Нужна очень высокая температура, как в печи, например.
В наших местах таких зверств не бывало со времен басмачества Джунаид-Хана. Трудно поверить, чтобы фельдшер, человек образованный, с хорошей репутацией, коммунист, смог отправить к Аллаху столько людей. Вай, вай, вай! Что же у них там произошло, отчего он устроил такое аутодафе?
Курбан заметил, как блеснули глаза у женщины-врача, когда он произнес ученое слово и прикусил язык. Репутацией... аутодафе... Нечего козырять своей ученостью. Однажды она уже вышла ему боком. Отсидел в лагерях на строительстве Главного Туркменского Канала два года.
***
...Сидел, как обычный уголовник, за хищение государственного имущества по Указу Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года, аналогичному печально известному Указу "семь-восемь” о "пяти колосках”.
Курбан не крал. За все десять лет, что возглавлял передовой совхоз «Девять ашхабадских комиссаров» ни разу не запятнал себя, беря чужое. А вот Айша взяла банку меда с пасеки для заболевшего воспалением легких Акыша. Взяла в долг, обещала отдать мукой. Как плакала она потом, как убивалась - народные обычаи не запрещают брать в долг, но суровые послевоенные законы диктовали свою жестокую мораль.
После землетрясения немногочисленные жители города жили бедно, нище. Только отменили карточки, и вот новая напасть - бездомье, землянки. Пока Курбан надрывался в совхозе и строил дом, Айша с внуком жили в землянке у железной дороги на станции. Раз в неделю покупали в киоске хлеб, мыло и спички. Но для тех, у кого водилось золото, всё было даже в голодные годы - колбаса, мясо, хлеб, яйца, картофель. Осенью два раза в неделю Айша с маленьким Акышем ходили на станцию перебирать картошку. За рабочий день в грязном, холодном, сыром вагоне, пропитанном запахом погреба, плесени и тяжелых отсыревших досок, за десять часов работы давали пять килограммов картошки на человека. Так неделя за неделей заготавливали картошку на зиму для всей семьи. В вагоне Акыш простыл и заболел.
И вот в тюрьму по доносу от своего заместителя, давно метившего на место директора совхоза и все ждавшего удобного случая, сел Курбан. В доносе, кроме украденного меда упоминались и растерзанные волками овцы, которых Курбан присвоил себе, и ворованный хлопок, урожай которого он, якобы, продал на рынке в Марах, и конечно, дом, отстроенный собственными руками к 50-му году.
Дело было громкое. На всеобщем партийном собрании был поставлен вопрос об исключении Курбана из рядов партии. В приступе коллективной морали, охватившем собрание, все как-то забыли, что партийный стаж Курбана более двадцати лет. На собрание приехал сам первый секретарь обкома, которому на стол легло письмо с доносом. Секретарь был из новеньких, вертлявый чиновник, сменивший старого Саидназара Ниязова - убежденного коммуниста, знавшего Курбана десять лет. Саидназар доносу никогда бы не поверил, но его посадили за «шпионаж и вредительство» еще два года назад.
Секретарь первым поднял руку, голосуя за исключение бывшего директора совхоза лучшего в области хозяйства и называя его "волком в овечьей шкуре”. Курбан видел, как понимаются над головой людей руки, все больше и больше, пока не поднялись почти все, перечеркнув его прежнюю жизнь, уничтожив его честность, порядочность, верность идеалам. Потом постарались, опять-таки в высоком моральном порыве, лишить его дома, имущества, которое он нажил и сберег.
Из партии Курбана исключили. За мед просидел недолго, до марта 1953 года. Два года занимался тем же, что и на воле, возглавлял совхоз-лагерь «Ходжейли», снабжавший провиантом строительство Главного Туркменского Канала. Выращивал пшеницу и овес, овощи, арбузы, дыни, коров и свиней. Хозяйство под его руководством хозяйство вскоре стало образцовым, прогремевшим на весь район. Раз в месяц навещала его Айша с внуком. Из бывших "друзей" - никто. Он видел, как трудно Айше, и сердце его обливалось кровью от жалости. Однажды, в одно из последних посещений, он обнял шмыгающего носом Акыша и горячо зашептал на ухо мальчику: