Батыр Гиипович не рассказал Курбану, что велел поднять дела всех осужденных уголовников коммунистов два года назад. На стол через час лег список из пятидесяти фамилий, и Батыр Гиипович загрустил. Велел секретарше ни с кем не соединять, все встречи отменить, никого не впускать. Без аппетита покушал шурпы. И сел ждать звонка.
- Жду. Час, два. В десять часов вечера звонок. Голос женский, приятный, - Батыр Гиипович потянулся к пачке «Казбека» и со смаком задымил.
Курбан смотрел, как секретарь один за другим выпускает белые клубы дыма:
- И что дальше, Батыр Гиипович?
- Что дальше?! Позвонила! Полякова Дарья Петровна... и велела освободить Оджакмурадова, тебя, значит, в течении двадцати четырех часов, освободить твой дом от посторонних лиц, так и сказала "от посторонних лиц”, разыскать и вернуть близких родственников, вернуть имущество, оружие, и, если согласишься, прежнюю должность, - Батыр Гиипович выпустил большое облако и загасил папиросу, - кем она тебе приходится, эта Полякова, Курбан Эмиро?
Курбан покачал головой:
- Впервые слышу это имя. А кто это?
Батыр Гиипович потер левую сторону груди, потянулся было за второй папироской, но передумал:
- Если ты не знаешь, то я и подавно. Не знаю и знать не хочу. Меньше знаешь - лучше спишь. Но видно, приглянулся ты ей... чем-то. Э-э-э, ты сам подумай, если оттуда (перст вверх) позвонили и сказали сделать все, что она скажет, значит очень близким человеком она может ему (перст вверх!) приходиться. Сам не маленький, понимаешь... Ну, друг, что ты так расстроился? Радоваться надо! Что решил теперь? Примешь хозяйство? Неужто откажешь в просьбе земляку?
И секретарь райкома вновь принялся уговаривать Курбана:
- Мы ведь с тобой, Курбан Эмиро, в одной школе учились. Да, да... Я тоже из шестой имени Белинского... Я конечно, позже тебя учился лет на пятнадцать, наверное... А когда узнал, что старое здание во время землетрясения в сорок восьмом разрушено, всплакнул, не удержался. А ты, Курбан Эмиро, небось, еще Целовальникова застал. Ах, говорят, прекрасный был педагог... А Губачев? А Соловьев?
Курбан лишь молча кивнул. Мало ли, кого он застал? Он и генерала от Инфантерии Курапаткина, чье имение разваливается теперь в Фирюзе лично лицезрел не один раз в стенах школы и, что говорить, и в доме у Шостака - военного губернатора Закаспийской области - не раз был принят...
А секретарь райкома продолжал:
- А помнишь музей?
- Да, бывал там... однажды, - осторожно заметил Курбан.
В школьный музей учеников не пускали, но иногда учителя приносили экспонаты на уроки. Однажды он туда пробрался с сыном генерала Вановского, стянув ключи со стола учителя ботаники.
- Вот это был музей! Наверное, лучший в крае по тем временам! Помнишь коллекцию насекомых? Я столько бабочек и букашек сразу только там и видел! А чучело шимпанзе? Да что ж ты не помнишь ничего, Курбан Эмиро?
***
Курбан лишь молча кивнул. Для всех, включая этого незнакомого человека, разговаривающего с ним, как со старым знакомым, он все забыл. Все до 1929 года: родные лица, друзей, свою прежнюю жизнь, свое прежнее имя, кто он и, что делал. Никогда и ни с кем, ни с женой, ни с сыном он не говорил о своем детстве и юности, оправдываясь, что во время Гражданской получил контузию и потерял память. Кажется, такое заболевание в медицине носит название «амнезия».
Никто и не догадывался, что и сейчас, спустя сорок лет, он мог описать здание разрушенной школы с закрытыми глазами. Он помнил каждую мелочь. Даже трещины на изразцовом полу вестибюля, гардеробные, отдельные для каждого класса, с медными, начищенными до самоварного блеска табличками.
Напротив входа - большой, в золоченой раме портрет Николая II во весь рост. Зеленоватые глаза государя смотрели вдаль холодно и отчужденно, грудь до пояса украшали неисчислимые ордена, блестевшие шелком, золотом, эмалью, бриллиантами. Направо - кабинет инспектора и его квартира, учительская, библиотека и музей, налево - классы. В коридоре по стенам развешаны изображавшие русские батальные сцены и победы картины Серова, Сурикова, Рубо, Верещагина, Зауэрвейда.
Среди учащихся больше половины учеников были русскими, мусульман - не более трети, и только всего один туркменский мальчик из ста человек.
Мальчуган пришел в школу в двенадцатилетнем возрасте в приготовительный класс. Туркмена с первых же дней одноклассники прозвали в глаза и за глаза Не-тот-Курбан. Это прозвище осталось за ним до окончания школы.
Отец мальчика - судья Оджак Мурад-кази был зажиточным туркменом из йомудского племени орсукчи, колена джена, вожди которого вели непримиримую войну за власть и имущество рода между собой. Родственники-йомуды неутомимо и жестоко делили наследство, сражаясь в жарких схватках в Каракумах, истребляя неповиновавшихся, вырезая своих врагов, и Оджак Мурад-кази решил на время спрятать своего единственного малолетнего наследника в надежном месте. Таким местом, по его мнению, был Асхабад[7] - пограничный русский городок, надежно охраняемый многочисленным гарнизоном.