Учение бедняге давалось тяжело. Не-тот-Курбан не был лентяем. Просто - не способен к учебе. Мальчик хорошо говорил по-русски, но с трудом переходил из класса в класс, оставаясь в каждом на второй год. В латыни йомудец не мог отличить primo от secundo[8]. Директор было, заговорил с отцом мальчика о невозможности его обучения из-за скверной успеваемости, но Оджак Мурад-кази, посмотрев умными глазами в строгие директорские очи, тяжело вздохнул и заявился вновь к нему в кабинет через неделю в сопровождении слуг, несших ящики с двумя дюжинами микроскопов самой современной модели и огромную механическую модель солнечной системы. С тех самых пор его сын мог оставаться на второй год при желании до седых волос.
Единственным предметом, по которому юный йомудец успевал лучше всех, было фехтование. В гимнастическом зале он без устали приседал в «ан гард», выкидывая рапиру к горлу воображаемого недруга. В этой дисциплине он не уступал даже Али-Хану - лучшему из учеников. К шестнадцати годам, осилив третий класс, туркмен покинул Асхабад, женился и пропал из поля зрения Курбана на долгие годы, пока судьба случайно не свела их вновь в 1915 году.
Курбан помнил лица всех преподавателей в русской гимназии, их голоса, интонации и привычки, помнил склоненные над тетрадями лица одноклассников и шитые золотом мундиры профессоров за кафедрой. Да, конечно, он прекрасно знал Целовальникова. Строгий был, но справедливый. При нем, помимо обязательных предметов преподавали двойную итальянскую бухгалтерию, машинопись, арабский, туркменский, английский языки, футбол.
У отца Курбана долго, до землетрясения, хранился старый, школьный мундир с серебряными погонами, не потерявший своей парадности за много лет. Лишь шитая золотом вышивка да блестящие пуговицы в два ряда поблекли со временем. Зато ремень и фуражка с серебряной кокардой, на которых были вытеснены буквы «ВНУ”, что означало «Высшее Начальное Училище», сохранились прекрасно... Да, давно это было.
- Пойду я, Батыр Гиипович... - Курбан поднялся.
- Отказываешься, значит, товарищ Оджакмурадов, принять хозяйство? Где же твоя коммунистическая сознательность?
В дверях секретарь райкома его окликнул:
- Зря ты так, товарищ Оджакмурадов, свою обиду на людей перекидываешь! Партия тебе доверилась, поверила, освободила тебя из колонии. Мог бы лет десять просидеть.
Курбан обернулся. Мог бы... Мог бы вообще не вернуться:
- Что делать, товарищ Дардыев? Как говорил, мой отец, в одну воду два раза не войдешь...
***
А вот сейчас всё вспомнил и опустил глаза. Не хотелось ему, чтобы женщина-врач думала о нем плохо, что он вор. Да, куда денешься от людской молвы. На востоке такие слухи живут долго. Стало быть, все о нём ей уже давно известно.
Женщина-врач, видя что он задумался, выдержала небольшую паузу и подлила в пиалы чаю:
- Говоришь, Курбан Эмиро, что нужна высокая температура, как в печи? Я слышала, что ты хорошо знаешь эти места. Знаешь то, чего не знают о них другие. Помоги мне, Курбан Эмиро, разобраться...
Она опять закурила:
- Мне показалось, что товарищ Батырбердыев чего-то не договаривает. Он обмолвился, что помимо рабочих на станции, конвоя и местных жителей было еще два геолога из Москвы. Они погибли, судя по всему, вместе со всеми. На мой вопрос, что геологи делали на станции, Батырбердыев не ответил, развел руками. Но так уж получилось, что одного из геологов, Саврасова Петю, я коротко знала. Успели познакомиться. Молодой человек потянул руку месяц тому назад, когда с товарищем прибыл в Ашхабад. Спрыгивая с поезда, зацепился рукавом за ручку и дернул плечо. Я вправила руку, подлечила парня, чаем напоила - совсем мальчишка. Жалко его... Мы разговорились. И Петя Саврасов, между прочим, с гордостью сказал мне, что это первая его экспедиция после окончания института, что совсем недалеко открыто месторождение циркона. Он не упомянул, где именно, но теперь-то ясно, где - на Мургабской ветке. Оказывается недалеко оттуда когда-то давно, много тысячелетий назад было море. И вот в районе его древнего побережья и обнаружены запасы циркона. Как сказал Петя, если не ошибаюсь, в виде прибрежных морских россыпей блестящей белой гальки. Руда лежит прямо на поверхности, и копать не надо.