Курбан рассказ о костюме слышал уже раз десять и терпеливо дожидался, когда иссякнет красноречие невестки. Айша вытащила из шкафа «плечики” с темно-синим костюмом и нежно погладила новые блестящие рукава:
- Я, как знала, брюки подшила на неделе, отутюжила. И вот туфли. Совсем новые - вы еще ни разу не надели, отец. Все сапоги, да сапоги. А ты, Акыш, пойдешь завтра к тете Ире на Худайбердыева, и купишь у нее самые длинные и красивые красные розы. Скажи, что мама прислала, а если спросит для чего, язык за зубами держи, сынок.
Айша взглянула на Курбана строго, почти, как женщина-врач:
- Вы же не пойдете в Драматический театр в халате и тельпеке, отец? Ну, пожалуйста, примерьте костюм, отец... нужно примерить... И Евгения Павловна в письме недавно спрашивала... Я старалась, подгоняла... что же, зря все... - в глазах Айши выступили слёзы, и Курбан сдался:
- Ну, хорошо, хорошо... где костюм? Плутовка... Знаешь, что я не выношу женских слез...
- Я все отнесу к вам в комнату! - Айша метнулась с «плечиками» и коробкой в дверной проём, вернулась и подтолкнула Курбана в комнату, уперевшись в его широкие плечи:
- И-ди-те, отец! Все на диване... Вас с места не сдвинуть... Я не дам вам передумать! Не примерите костюм - буду плакать до утра!
Курбан быстро оделся, подошел к шкафу, взглянул в зеркало. Немного повозился с галстуком - отвык завязывать, пригладил волосы, постучал в пол каблуками новых, сверкающих свежей кожей туфель, прошелся по комнате, взглянул в зеркало. Он с удовлетворением рассматривали элегантного незнакомца с уверенным сатанинским взглядом. Поправил галстук и подмигнул отражению:
- А у этого загадочного Якова определенно есть вкус.
Дверь приоткрылась, и в узкую щелку просунул любопытный нос Акыш.
- Ну, как находишь? - повернулся к нему Курбан.
Акыш прошел в дверь весь и встал, как вкопанный. Челюсть у него отвисла. За его спиной охнула Айша. Мать с сыном переглянулись:
- Ништяк, дед. Хемфри Богарт из «Касабланки», да, мам?
- Лучше. Пусть я сдохну где-нибудь в подворотне, если ваша Дарья Петровна не вцепится в вас мертвой хваткой и не выпустит в ближайшие лет двадцать-тридцать! - Айша сказала это, с чувством прижимая к груди фетровую шляпу.
Курбан взял со стола книгу О.Генри - новое творческое увлечение Айши и источник смелых не к месту высказываний и цитат:
- Ты так думаешь? - он вздохнул, - я не дам тебе умереть, дочь моя. Розы Акыш пусть принесет сегодня, а не завтра, дюжину. А сейчас, внук, я переоденусь, и мы пойдем резать барана.
В девять часов Курбан, чистый, гладко выбритый, опрятный, нарядный, помолодевший, в элегантном костюме, с букетом роз, вышел из дома и направился в сторону больницы по опустевшей улице. Тяга к киноискусству у жильцов четырехэтажек была так сильна, что он, незамеченный никем, перешел через пустырь, и минуя туркмен-аул, вышел в пустынный, заросший сорняками переулок, ведущий к ФАПу. Он волновался - после разговора женщина-врач ушла к пациентам, и Курбана, преображенного Фатьмой, не видела. Понравится ли он ей таким... таким, каким был когда-то Али-Хан?
Вечер опустил долгожданную прохладу на город. Сумерки, как умелый гример, скрывали неряшливость недостроенных зданий, забытые развалины - убежище эфы и гюрзы, убогость ландшафта городской окраины. Где-то далеко темной полосой облаков, как одеялом, укрывались пустынные горы, на покорение которых у человека не хватало сил многие-многие столетия. Первые звезды уже призывно мерцали над ними, тихими, непокоренными, величественными. Желтая луна мягко светила, играя в прятки с редкими облаками. Благоухали ночные цветы, отцветали лианы жасмина, в арыке, журча, перекатывались прохладные струи . Природа старалась для влюбленного, готовя ночь свидания.
Не дойдя десяток метров до больницы, Курбан остановился и взглянул на прикрытое ковром окно на втором этаже. Под потолком горела неяркая полоска света - женщина ждет его.
О, Цирцея...
Сердце отяжелело, заполнило всю грудь, мешая дышать. Сколько раз он смотрел в это окно... Он никогда не скажет ей, сколько раз, стоя на этом самом месте, представлял, как сидит она на кровати, расчесывая длинные, блестящие волосы, а он смотрит, лаская взглядом её ноги. Или, как она лежит обнаженная на белых простынях, лежит на животе, как на картине Модильяни, и смотрит на него, а он нежно и требовательно подтягивает атласный живот к себе. Как жалят его поцелуи горячую кожу, и она, отравленная сладким ядом его ласок, теряет обычную свою неприступность и становится добровольной рабыней его рук и губ.