Влюбленное воображение, не хуже Модильяни, нарисовало за минуту десяток картин: обнаженной на диване, обнаженной на софе, обнаженной с запрокинутыми руками, обнаженной на подушке, обнаженной сидящей[1], спящей, стонущей, ласкающей, целующей...
Курбан ударил себя по щеке:
«Успокойся! Что ты, как мальчишка!”
Курбан вновь посмотрел на ковер. Теперь он видел только ковер, рисунок которого за год выучил наизусть и мог нарисовать с закрытыми глазами. Курбан перебежал улицу, вихрем вознесся на второй этаж и тихонько постучал.
Ева открыла сразу:
- Ты... - она смотрела, и глаза, как светлячки, мерцали в полумраке комнаты, - это все-таки ты... - женщина дотронулась рукой до тонкой белой нитки шрама, спускающейся со лба на висок и щеку и жарко поцеловала его в губы. Кровь бешенно бросилась в голову. Мужчина вобрал ее в свои объятья целиком, не оставив ни волоска темной комнате. Алые розы упали к ногам, а следом, пиджак, шляпа, галстук, рубашка, брюки. И теперь уже не в воображении, а на самом деле была обнаженная на диване, обнаженная на софе, обнаженная с запрокинутыми руками, обнаженная на подушке, обнаженная сидящая, стонущая, ласкающая, целующая и, наконец, спящая.
Курбан проснулся около восьми. Ева крепко спала на его плече. Яркое солнце нещадно жгло исфаханский ковер на окне, но усилия светила были тщетны - краски древних ткачих-кочевниц не выгорали. Полоска белого света вырывалась столбом в щель между потолком и ковром, и этого небольшого зазора вполне хватало, чтобы осветить стену напротив, высокий кожаный диван, шкаф с книгами, маленький круглый стол с графином.
Спальня чистенькая и очень скромная. По всему было видно, что это пристанище для женщины временное, и предметы в комнате не имеют к ней никакого отношения. Внушительный диван с высоченной спинкой, при более внимательном изучении, был не так уж и внушителен, потерт, продавлен, разбит. На ореховом столике с маркетри лак пошел глубокими трещинами и сиял белым бельмом от когда-то стоявшего на нем цветочного горшка. Такой же след от горшка испортил пол у окна. Над разбитым и заколоченным серыми досками камином висела большая репродукция Шишкина с медведями, преследовавшая в течении жизни каждую советскую семью. Батареи под окнами не было - вероятно, зимой в этой комнате было очень холодно. На старом плюшевом ковре с цветочным орнаментом пестрели пятна вина и неровные плеши, рассказавшие, что до женщины-врача здесь было не менее пяти-шести других жильцов, каждый из которых пытался переделать комнату под себя. Вот тут стоял когда-то комод, а кровать раньше стояла справа, ближе к окну. Над диваном несколько лет назад висели картины, и теперь только темные следы на обоях напоминали об их коротком существовании.
В широком двойном дверном проеме ярко светилась выгоревшими обоями стена соседней комнаты - гостиной, и сверкал обновленный диван - дермантиновый близнец дивана из спальни. Был виден угол обеденного стола с гобеленовой скатертью, фруктовая ваза с бело-розовым виноградом и стул с шелковым лоскутом черно-оранжевого «георгиевского» галстука на спинке. За диваном в маленькой прихожей хорошо просматривалась входная дверь. На полу у двери и у стола - алые розы, его сорочка и брюки.
Над убогой, разношерстной обстановкой витал, перебивая все другие, глубокий, чуждый этому жилищу, настойчивый и нежный запах жасмина и нероли, запах его любимой женщины и удивительным образом добавлял уюта там, где его не должно было быть. Мужчина вздохнул и улыбнулся: сегодня до вечера он - Али-Хан, и заложник запаха жасмина в этой комнате, а она - Ева, а не Дарья Петровна.
До полудня Али-Хан трудился и стонал, как Юпитер на знаменитой гравюре Карраччи. Утомленная женщина лежала неподвижно, закрыв глаза и откинув голову. Тяжелая копна пепельных волос свисала с кровати до пола, руки бессильно разметались на простынях, распухшие губы вызывающе алели на бледном лице, темный треугольник завитков, как мишень выделялся на белом теле.
Цирцея... Али-Хан лег рядом, и она открыла глаза.
- Устала?
Ева отрицательно покачала головой. Али-Хан улыбнулся:
- Ты у меня на крючке, моя золотая рыбка. Дергайся, но ты уже не сорвешься. Я поймал тебя... и теперь ты, как и положено, исполнишь мои три желания. А я постараюсь не сглупить, и растянуть их на всю нашу оставшуюся жизнь. С этого дня и до конца мы будем вместе...