Как же я обрадовалась, когда увидела, что старый дом стоит, целый и невредимый, на прежнем месте! Но тебя там не оказалось, не было ни Оджак- Мурада, ни его невестки с сыном. В доме жили незнакомые люди... Хозяин, довольно скользкий тип с сальным, лоснящимся от жира лицом, грубо спросил, почему я интересуюсь тобой, и кем тебе прихожусь. Я ответила, что старая знакомая, а кем, мол, вы приходитесь Курбану и Оджак Мураду Оджакмурадовым, наверное, близким родственником, раз живете в его доме. Он молча захлопнул передо мной калитку. Вокруг гремела стройка - рядом возводили новые высотные дома, даже спросить было не у кого.
Мимо проходил старик из туркмен-аула, и я без особой надежды поинтересовалась, кто живет теперь в доме Оджакмурадовых. Он ответил, что слепой судья умер, как только по доносу посадили его сына, директора совхоза “Девять ашхабадских комиссаров“, сын директора погиб на войне еще в сорок четвертом, жену в землетрясение завалило, а невестку и внука приютили дальние родственники, где именно, он не знает. Теперь в доме Оджакмурадовых живет новый директор совхоза Керим Бориев с двумя младшими женами. Говорят, он и написал донос. Глаза текинца недобро блеснули из-под мутоновой, поношенной шапки-ушанки, заменявшей ему тельпек:
- Щшакал... - и он со злостью плюнул в пыль, - тоже мне, керим[1] нашелся!
- Что же вы так о нем, уважаемый?
- Ты не здешняя, я вижу, дочка... у этого щакала пятнадцать жен... Две, значит, здесь, остальных в ауле поселил за железной дорогой, чтобы глаза людям не мозолили. За всех калым платил... Всех обрюхатил, шайтан, теке[2] вонючий... Ворует все, что плохо лежит в совхозе, на стройке канала - технику, а нам зарплату не доплачивает... Младший сын получал четыреста пятьдесят рублей в прошлом году, в этом на двадцать рублей меньше, старший Батыр получал шестьсот семьдесят, а в этом году только шестьсот, я тоже на тридцать рублей меньше. А директор говорит, что закупочные цены понизились, вот и зарплата меньше стала. А с чего бы им понизиться, а? Семью нашу на сто двадцать рублей каждый месяц обкрадывает, щакал! И так со всеми в нашей производственной бригаде! В совхозе пятьсот сорок один человек, вот и посчитай, сколько он себе наших денег в карман каждый месяц кладет! - туркмен плюнул в пыль.
- Что же не пожалуетесь на такое беззаконие, уважаемый.
Туркмен покачал головой, и морщины на кирпично-загорелом лице проступили глубже от грустной улыбки:
- Ээээ... дочь моя, что голос бедняка против голоса богача? Он всех тут купил, со всеми перекумился...
- Нужно что-то делать... в Москву написать...
- Ээээ... Москва далеко... Вот ты и напиши, дочка...
- И напишу...
Аксакал на меня посмотрел и вновь улыбнулся, только уже не грустно:
- Как зовут, тебя, дочка?
- Дарья Петровна, а вас, уважаемый?
- А меня зовут дедушка Атагельды-ага. Меня тут все знают.
- Атагельды-ага, а далеко ли отсюда Гюль-Джаман? - я вспомнила надпись на газете и решила, на удачу, проверить, что это может быть.
- Это аул прокаженных, а зачем он тебе?
- Меня просили весточку туда передать.
- Мой совет тебе дочка, держись подальше от этого места. Будто в насмешку люди так его прозвали[3]... проклятое место... Пойдем, Дарья Петровна-джан, чаем угощу, расскажу тебе о нашем Кериме, тьфу на него и на всю его родню до восьмого колена...»
Ева потянулась к пачке «Беломорканала»:
«Вернулась я в Москву, и лютая злоба разрывала мне сердце - больше всего на свете мне хотелось отомстить этому Кериму Бориеву. Ночью я ворочалась в кровати с боку на бок, придумывая план мести. С одной стороны, нужно было все как следует, хорошенько обдумать, с другой стороны, тянуть с этим тоже было нельзя. И вот я нашла подходящий момент, когда меня вызвали к товарищу Берии.
С Берией нас свела судьба в ноябре 1938 года. Он только был назначен новым наркомом внутренних дел СССР вместо арестованного Ежова. Уже тогда, Берию боялись, как огня. Я прекрасно помню и первую, и последнюю встречи с всесильным маршалом.
Однажды холодным, ветреным вечером, когда я возвращалась по Большой Пироговке домой, ко мне подошел человек в форме полковника НКВД и вежливо попросил следовать за ним в поджидавшую у обочины “эмку”.
Меня привезли в одну из конспиративных квартир во Вспольном переулке, оставили одну в комнате. Я огляделась: помимо большого овального стола без скатерти, единственного стула, в помещении стоял высокий кожаный диван с откидными подлокотниками, на стене висел портрет вождя, на окне плотные атласные занавески были задернуты, и легкий сквозняк из открытой форточки временами образовывал небольшой просвет между ними.