Берия много раз говорил, что если мне что-нибудь нужно, то стоит только попросить, и он все сделает. Маршал всегда был очень... “предупредителен” ко мне, всякий раз при встрече интересовался моими успехами в институте, иногда задавал личные вопросы. К примеру...
- Дарья Петровна, такой талантливый человек, как ты, должен расти по службе... Тебе позвонят на днях. Но от себя могу сказать лично, что решением Секретариата ЦК ВКП(б) тебя передают военному ведомству. Ви довольны товарищ военврач первого ранга?
- Спасибо, товарищ нарком. Это так неожиданно...
- Ва! Совсем благодарить не умеешь! Чито такая холодная?
Мне оставалось только скрыть отчаяние от того, что теперь в отличие от служащих медицинских учреждений, я не могу уволиться по собственному желанию и обязана служить там, где мне скажут. Отныне приказы и военное законодательство регламентировали мою жизнь.
Вот и в последнюю нашу с ним встречу Берия поинтересовался, как всегда, проявляя осведомленность в моих делах:
- Как дела в Красноводске, много было больных? Там, уже весна небось?
- Да, в городе уже тепло, Лаврентий Павлович... Одевайтесь, товарищ нарком... осмотр окончен... Все хорошо, очаг инфекции локализован, инфекция побеждена.
- Понравился город? - спросил Берия, натягивая за ширмой штаны.
Я вздохнула:
- И да, и нет, Лаврентий Павлович.
- А почему именно там такая сильная вспышка болезни?
- Местное население из туркмен почти не признает гигиены. Нужду туркмены справляют прямо на улице - и мужчины, женщины.
- Да что ты говоришь... И жэнщины тоже? - поразился нарком.
- Да... Садятся на корточки, накрывают платьем голову, и... весь срам наружу. Даже не верится, что эти люди живут при социализме. В городе есть гора, на которую туркмены поднимаются для омовения. Эта гора - источник ужасной вони в городе. Нынешний директор Красноводского нефтеперерабатывающего завода приказал в прошлом году облить эту гору сверху донизу мазутом. Теперь в городе пахнет мазутом, но это все же лучше, чем страшная вонь фекалий. Когда потеплело, снег растаял, и вся антисанитария и зараза потекла в воду, оттуда в залив... Много было работы, товарищ нарком.
- Вай, вай, вай... Молодец этот молодой академик Типлоков. Оперативно действует. Лично с ним не знаком, но его очень хвалят.
Я испугалась. Неужели Берии известно о моей поездке в Ашхабад? В Красноводске, выйдя из гостиницы, прежде чем пойти на вокзал, я долго петляла по городу, убеждаясь, что за мной нет “хвоста”. Зашла в морской порт, посмотрела на паром ”Советский Туркменистан” на берегу Муравьевской бухты, гуляла по набережной, зашла в булочную на улице Крупской. И только после этого взяла билет до Ашхабада. К Типлокову отправилась не сразу, прежде поселилась в гостинице, пошла к твоему дому на Крымскую, уж только после этого позвонила Типлокову. Нет, не думаю, что Берия знает о моей поездке. Сославшись на сильную лихорадку, я сообщила начальству, что два последних дня провела в гостинице. Это могла подтвердить горничная, которая видела меня утром в среду и вечером в четверг. На самом деле, эти два дня были мне нужны для поездки в Ашхабад.
Берия удалился за ширму и оттуда задавал мне вопросы. Словно бы в шутку, как всегда, фамильярно, он спросил:
- Значит, не нашлось в Красноводске для тебя ухажеров, Дарья Петровна?
- Увы, нет, Лаврентий Павлович, - отвечала я, вторя ему.
- А жаль... жаль... Что ты все одна, да одна. У женщины должна быть семья, муж, дети, внуки...
Я не сомневалась, что Берии, действительно, было жаль, что я одинока. Для меня не было секретом, что близкие родственники, жены, дети рассматривались НКВД еще со времен Ягоды, как фактические заложники. На семейного человека можно давить, угрожать, заставить сделать, все что угодно, лишь бы не был причинен вред его близким и детям.
Я одинока, как перст, а значит, менее уязвима. К тому же, я не была членом партии, а значит, директивы Политбюро о партийной дисциплине и требования выполнять любую волю партии на меня не распространялись. Берия это прекрасно понимал. Он не мог не знать, что единственный способ повлиять на меня, это сломить мою волю, опозорить, обесчестить. Но моя биография была образцом добродетели и верного служения профессии.
Хотя, что говорить, опозорить можно любого. Я помнила старого доктора Плетнева, лечившего всю Москву до и после Революции. Его на старости лет обвинили в сексуальном садизме, а затем, опозоренного - в смерти Максима Горького. Клевета, замешанная на статьях в газетах, на письмах трудящихся с просьбой “заклеймить позором”, на страхе, была верным и сильным средством против любого, даже самого честного человека.