- Ой, гляньте-ка, как запел, - сказала она уже совсем беззлобно, - ладно. Расскажу, что знаю. В городе-то с Вами не особо будут трепаться, там давно все от страха язык в жопу засунули.
- А вы, значит, не боитесь?
- Да мне-то что, - она махнула рукой, - я там всё равно уже давно не появляюсь. Да и плевала я на неё, если честно, с высокого дерева.
- Так на кого “неё”?
Я потянулся губами к стаканчику, чтобы сделать глоток, но Мария торопливо замахала руками:
- Ой, не пей ты эту бурду, сейчас я нормальный кофе налью, у меня ещё и пирожки есть, сама пекла.
Она подбежала к двери и закрыла её на щеколду (я тоскливо посмотрел за дверь на густую черноту с мелькающими в ней густыми снежинками и понял, что такими темпами мне и к утру не добраться). Мария позвала за ней в подсобку. Мне уже тогда перестало всё это нравиться, но я пошёл за ней. В закутке подсобки стоял старенький диванчик, старенький же холодильник и небольшой столик. Кроме диванчика присесть было некуда, я замялся у стены, но Мария по-хозяйски усадила меня и налила из термоса горячий ароматный кофе, даже по запаху значительно превосходящий ту бурду, что она налила мне до этого. Она уселась рядом со мной и задумчиво посмотрела в окно.
- Не стоит туда ехать. Пропадёшь.
Она сидела так близко, что её крепкое бедро, затянутое в тёплые шерстяные колготки, касалось моего. Я отодвинулся подальше.
- Не пропаду. Я же из полиции, я могу за себя постоять. К тому же, работа у меня такая – людям помогать. Ведь, насколько мне известно, желающих в этом разобраться среди местных не нашлось.
Мария подвинулась ко мне и махнула рукой. Её горячая ладонь скользнула по моей ноге.
- А им уже не поможешь. Они позвать-то позвали, а сказать ничего не скажут, сам, мол, разбирайся. Боятся, и правильно делают. Она не очень любит, когда о ней много треплются.
- Но мы же уже определили, что вам не страшно, с этого и начнём. Что вам известно?
- Я родилась в Насоне. Отца я своего не знала, но у нас многие росли без отцов, и это казалось мне нормальным. Я вообще ничего странного вокруг не замечала до тех пор, пока мать однажды не взяла меня на ярмарку в соседний город. Мне тогда было лет двенадцать. Я была просто в шоке от количества мужчин на улицах, я настолько испугалась этого, что убежала и спряталась в какой-то подворотне, так что мать нашла меня только через несколько часов. Ох, и устроила она мне тогда… Но я отказывалась выходить на улицу, пока мне не объяснили, что всё нормально, что так и должно быть – я-то думала, что раз на улицах столько мужчин, значит, началась война или что-то такое. В моей голове мужчины ассоциировались только с чем-то страшным, но никак не с обычной жизнью. А потом-то мать и рассказала мне, почему все мужчины из нашего города или пропадают, или уезжают сами – если успели, конечно.
Да, Мария, надеюсь ты и мне наконец-то что-нибудь расскажешь… От горячего кофе в тепле меня разморило, но от близости её тела и от её неугомонных рук, которыми она размахивала в воздухе во время разговора и периодически опускала мне на коленку, было не по себе.
- А всё из-за этой жадной суки мужененавистницы, которая просыпается каждый високосный год и косит всех дееспособных мужчин, если они ещё не сбежали. Вот и получается, что из всех мужиков там только младенцы, да иногда старики, у которых родственники жили в этих краях и оставили им в наследство свои дома.
- История города – это тоже, безусловно, интересно, но, может, всё же перейдём к той части, где вы расскажете мне, о какой суке мужененавистнице идёт речь? Тем более, если пропадают люди. Надо же что-то с этим делать.
- Это точно, надо что-то с этим делать. Ты даже не представляешь, каково это – жить в городе среди одних баб и бесполезных детей и стариков. Особенно, когда ещё совсем молодая, когда так хочется любви…
Мария посмотрела на меня, и нехороший огонёк промелькнул в её глазах. Я не выдержал и вскочил с дивана, от резкого движения немного кофе выплеснулось из кружки мне на брюки. Вот чёрт. Я закашлялся.
- Можно, я закурю?
- Только в том случае, если собираешься взлететь на воздух. Тут же всё пропитано бензином, дурачок. Да не бойся ты так, я не кусаюсь. Поставь пока кружку на стол.