— Малькольм, ты во всем прав, — сказала она, положив руки ему на плечи. — Как тебе понравилось то, что я приготовила?
— О какой еде может идти речь, когда твоя дочь испортила нам весь вечер. Почему ты не приучишь ее вовремя ложиться спать?
Джоселин отпрянула от мужа.
— Если бы Лиззи знала, что ты стесняешься ее, она бы вообще не выходила из своей комнаты.
— Господи, почему я не могу ничего сказать? Почему ты сразу лезешь в бутылку?
— Что случится, если Кен Бинчоус узнает о физическом недостатке твоей дочери? Он что, выгонит тебя за это с работы?
Малькольм сделал внушительный глоток и посмотрел на жену.
— Глухая она или не глухая, но одно я знаю твердо: ребенок должен ложиться спать в определенное время. Если ты не можешь приучить ее к этому, я сам займусь ее воспитанием. Я преподам ей урок.
— Какое чудное выражение — «преподам урок». Этому научил тебя твой отец?
— Твердая рука никогда не испортит ребенка.
— Плевать мне на твою «твердую руку», но хочу предупредить тебя, Малькольм, что если ты когда-нибудь тронешь девочку…
— Ну и что ты сделаешь, сука?
— Расскажу об этом Курту и Гоноре, — неожиданно для самой себя выпалила Джоселин.
Во всех их ссорах последнее слово всегда оставалось за Малькольмом. Если у него не хватало доводов, он пускал в ход кулаки. Джоселин всегда старалась не перечить мужу, зная, что вскоре он одумается и, целуя ее синяки, будет просить прощения. И она легко прощала его. Несмотря на его вспыльчивый характер и побои, Джоселин продолжала любить мужа. Она любила его красивое лицо и сильное молодое тело, надеясь, что в будущем ее ждет счастье.
Впервые причиной их ссоры стала Лиззи. Конечно, ее имя и раньше упоминалось во время семейных конфликтов, но только косвенно: Малькольм упрекал ее в неумении держать ребенка в строгости, его раздражало, что она слишком много разговаривает с девочкой, он старался делать вид, что проблемы глухоты не существует, но чтобы открыто выступить против Лиззи — такого никогда не было.
Эту ночь Джоселин спала в комнате дочки.
За завтраком она молча положила мужу на тарелку яичницу, налила кофе и, повернувшись спиной, занялась дочерью.
— Вчера мы хорошо покутили, — услышала Джоселин голос Малькольма, в котором угадывались нотки сожаления. — Я немного перебрал, — продолжал он все тем же извиняющимся тоном, — ты не находишь?
В другое время Джоселин сразу бы подхватила его игру и моментально все бы ему простила, но сейчас она лишь холодно кивнула в ответ и продолжала разговаривать с Лиззи:
— Сегодня среда. После занятий мы пойдем к тете Гоноре, и ты будешь помогать ей в саду.
Лиззи заулыбалась.
— Оо… Гоо… — сказала она.
— Она все понимает, — заметил Малькольм.
— Оо… Гоо… — повторила Лиззи.
— Гоно, — поправила ее Джоселин. — Точно так же я называла Гонору, когда была маленькой. А я не была глухой.
— Наш ребенок очень умный, — тотчас же подхватил Малькольм. — Голос его звучал виновато.
«Он боится», — решила Джоселин. Обычно после ссоры Малькольм становился нежным, предупредительным, иногда самокритичным, но испуганным — никогда. Джоселин вспомнила свою вчерашнюю угрозу рассказать о его поведении Курту и Гоноре. Неужели именно это так напугало его? Невероятно! Значит, вот он, способ обуздать его.
— Ей есть в кого, — ответила Джоселин, дотрагиваясь до руки мужа.
Он радостно улыбнулся в ответ.
— Я думаю вот о чем — я еще ни разу не был в школе.
— О, Малькольм, Лиззи была бы так рада! Когда ты выберешь время?
— Сегодня, — ответил Малькольм.
— Сегодня?
— А почему бы и нет?
С радостной улыбкой на лице Джоселин наблюдала через окошко за работой класса. Рядом с ней стояли еще две матери и смотрели на своих малышей. Лиззи, с разметавшимися черными волосами и оживленным личиком, вертела головой, стараясь видеть все сразу — и лицо своего отца, и шевелящиеся губы детей.
— У вас прекрасный муж, — сказала Джоселин одна из матерей.
— И необыкновенный красавец, — подхватила другая, — где вы его отыскали?
После занятий семья Пек отправилась в «Макдональдс», любимое место Лиззи. Она указала на гамбургер и сказала: