Завидев сестру и дочь, Джоселин поднялась и скрылась в доме. Сквозняк разметал по полу лежавшие на столе бумаги. Джоселин начала поспешно собирать их.
Слушание ее дела должно было состояться в Верховном суде Санта-Моники, где обычно рассматривались дела об убийствах при смягчающих вину обстоятельствах. Адвокаты, защищавшие Джоселин, попросили ее написать заявление с точным изложением фактов, предшествующих убийству мужа. Она должна была припомнить все случаи, когда Малькольм третировал ее и их маленькую дочь.
Джоселин упорно не хотела давать показания против мужа и винила во всем себя, повторяя без конца, что она должна быть наказана за совершенное преступление. Ей грозило пожизненное тюремное заключение, и Курт нанял команду юристов, чтобы квалифицировать случившееся как непреднамеренное убийство доведенной до отчаяния женщины. Достаточно с Джоселин и тех моральных и физических страданий, которые будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Команду юристов возглавлял известный адвокат Картер Веерхаген. Взяв понятых, он привез Джоселин в их с Малькольмом дом в Беверли-Хиллс, где ей пришлось пройти через всю процедуру описания убийства. Другие члены команды опросили соседей и взяли у них свидетельские показания. К великому удивлению Джоселин, все они подтвердили, что Малькольм, в общем-то неплохой парень, жестоко обращался со своей женой. Врачи засвидетельствовали, что обнаружили на теле Джоселин свежие синяки и кровоподтеки. Гонора показала полиции и адвокатам огромный синяк на ручке Лиззи. Защита должна была представить действия обвиняемой как самозащиту от жестокого обращения отца и мужа.
Джоселин долго отказывалась давать показания против мужа, но в конце концов довод Курта, что из-за ее упрямства пострадает дочь, которой придется расти, зная, что ее мать приговорена к пожизненному заключению, убедил Джоселин, и она решила дать показания.
И вот теперь, напрягая память, Джоселин писала: Пятое ноября. Лалархейн. Малькольм недоволен, что я была недостаточно почтительна с Халидом — принцем крови. Старый английский доктор из Даралама может подтвердить, что Малькольм избил меня, сломав при этом ребро.
В дверь постучали. На террасе стояли Гонора и Лиззи с букетиком цветов в руках. Около их ног вертелся рыжий щенок.
Разделявшее их толстое стекло показалось Джоселин барьером, навсегда отгородившим ее от дочери.
Стараясь сдержать слезы и подавить в себе чувство ревности к сестре, Джоселин пошла открывать дверь. Лиззи протянула ей букетик.
Джоселин вопросительно посмотрела на Гонору и прижала руки к груди, что означало вопрос: «Мне?» Лиззи кивнула. Джоселин улыбнулась и показала Лиззи два пальца, растопыренных в виде буквы V, давая тем самым понять, что нужно принести воды. Лиззи бросилась за водой.
Джоселин перевела дыхание. Впервые за много недель Лиззи не убегала от нее. Но почему так ноет сердце? Почему слезы застилают глаза?
Кимми пытался вырваться из рук Гоноры.
— Почему ты не спустишь его на пол? — спросила Джоселин.
— Он наделает здесь луж.
Джоселин не могла сдержать улыбку.
— Ты просто идеал женщины, — сказала она сестре.
В комнату вернулась Лиззи. Высунув язык от усердия, она обеими руками несла стакан с водой. Пока Джоселин ставила цветы в вазу, девочка убежала на террасу.
— Мы пришли пригласить тебя на чай, — сказала Гонора.
— Мне непременно надо закончить сегодня мое жизнеописание, — ответила Джоселин. — Веерхаген торопит меня.
Оставшись одна, Джоселин сняла очки и закрыла лицо руками. Злополучная розовая ваза венецианского стекла разбила всю ее жизнь, стала причиной всех несчастий. Но, может быть, это предначертано судьбой? И началось еще тогда, когда Малькольм был маленьким мальчиком и отец бил его? Или тогда, когда она, выросшая без матери, постоянно чувствовала свою неполноценность, сравнивая себя с красивыми сестрами? И почему у них, двух здоровых людей, родилась глухая дочка? Чувствуя, что сейчас расплачется, Джоселин подняла голову и, открыв ящик стола, вытащила дневник. Прочитав последнюю строчку: Лиззи будет лучше с Гонорой и Куртом, она, торопясь, написала: Курт жив. Гонора не убийца. Они смогут стать хорошими родителями. Лиззи любит их. Меня она боится. Наверное, ей кажется, что когда-нибудь я опущу тяжелую вазу и на ее голову.