Мы медленно поднялись по лестнице, его вес всё ещё частично лежал на мне. В спальне он захлопнул дверь и прислонился к ней, словно перекрывая путь к отступлению. Его взгляд блуждал по моему лицу, по дрожащим рукам, по учащённо вздымающейся груди.
— Ты вся дрожишь, — повторил он, но теперь в его голосе не было тревоги. Был голод. — Ты... хочешь этого так же, как я?
И самое ужасное было то, что это была правда. Несмотря на страх, на тяжёлый камень предчувствия на душе, своё тело я обмануть не могла. Оно откликалось на каждое его прикосновение, помнило его властные ласки, жаждало той странной свободы, что я находила только в его объятиях, когда переставала думать и могла просто чувствовать.
— Да, — выдохнула я, и это было единственное честное слово за весь вечер.
Его улыбка стала широкой, торжествующей и по-детски радостной. Он шагнул вперёд, и его руки нашли молнию на моём платье.
— Я знал, — прошептал он, целуя мою шею, мои плечи, сбрасывая ткань на пол. — Я всегда знаю, чего ты хочешь. Даже когда сама не знаешь.
Он был настойчив и нежен одновременно. Его пальцы, твёрдые и уверенные, исследовали каждую знакомую кривизну моего тела, будто заново утверждая свои права собственности. А я позволяла. Более того — я отвечала ему с той же стремительностью, впиваясь пальцами в его спину, притягивая его ближе, глубже, пытаясь в этой физической близости найти подтверждение чему-то, что ускользало от нас в свете дня — подтверждение тому, что мы нужны друг другу, что эта разрушительная связь — не просто иллюзия.
39
Его губы обжигали кожу, оставляя невидимые следы, которые я буду чувствовать завтра. Он снял с меня последние детали одежды, и его взгляд, тяжёлый и восхищённый, скользнул по моему телу.
— Ты так прекрасна, — прошептал он, и в его голосе звучало что-то вроде благоговения, смешанного с неистовым желанием. — Вся моя.
Он поднял меня на руки и отнёс к кровати. Его собственная одежда мешала ему, и он сбросил её с нетерпением, почти с яростью. И тогда его голое тело прижалось к моему, и я почувствовала всю его силу, его жар, его неуёмную, требовательную страсть.
Он входил в меня медленно, но без колебаний, заполняя всё пространство, забирая себе каждую частичку. Его глаза не отрывались от моего лица, ловя каждую эмоцию, каждый вздох.
— Скажи, что ты моя, — потребовал он хрипло, его дыхание спёрло в груди. — Скажи.
И в этот миг, в плену собственного желания, я не могла лгать.
— Я твоя, — выдохнула я, и эти слова, вырвавшиеся из самой глубины, были одновременно и капитуляцией, и освобождением.
Он застонал, и его движения стали глубже, быстрее, отчаяннее. Его руки держали меня крепко, прижимая к себе, не оставляя ни миллиметра пространства между нами. Казалось, он пытался раствориться во мне, поглотить меня целиком, чтобы я навсегда стала частью его самого.
Я закрыла глаза, отдаваясь волне нахлынувших ощущений. Страх и желание сплелись воедино, создавая странную, опьяняющую смесь. В этом безумии было какое-то своё, извращённое совершенство. Я чувствовала его любовь — тяжёлую, собственническую, опасную, но такую же реальную и всепоглощающую, как и его личность.
Когда волна страсти достигла пика, он прижал меня к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание, и прошептал моё имя — не требующе, а с какой-то почти мольбой, как будто я была его спасением и проклятием одновременно.
А потом всё стихло. Он рухнул на меня всем весом, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. Мы лежали так несколько минут, слившись воедино в тишине комнаты, слыша только бешеный стук наших сердец, постепенно успокаивающихся.
Он первым нарушил тишину, его голос был глухим и сонным.
— Я тебя люблю, — его голос был густым, пропитанным виски и границей сна. — Знаешь? Люблю больше всего на свете.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Они требовали ответа, того самого, что отдавал бы ему обратно кусочек моей души.
— И я тебя люблю, — прошептала я в полумрак.
Это не была ложь. В этом и заключался весь ужас. Я любила его. Любила того человека, каким он мог бы быть в те редкие моменты, когда его демоны отпускали. Любила ту нежность, что прорывалась сквозь трещины в его броне. Но любовь эта была похожа на яд — сладкая и медленно убивающая.
Он удовлетворённо вздохнул, его рука бессильно соскользнула с моей талии. Через несколько секунд его дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул с той же стремительностью, с какой и любил — полностью, без остатка.