Он сделал последний шаг, и теперь между нами не было никакого расстояния. Его руки мягко обняли меня, и в этом не было требовательности, только бесконечное терпение и понимание.
— Я не заставляю тебя делать выбор. Просто... позволь себе быть здесь. Хотя бы сейчас.
И он снова поцеловал меня. И на этот раз я не сопротивлялась. Потому что он был прав. Всё, что считалось «правильным» в моей жизни, давно стало синонимом несчастья. А в его объятиях, в этом «неправильном» поцелуе, была единственная искра настоящего чувства, которое у меня оставалось.
Мои руки сами поднялись и обвили его шею. Я ответила на поцелуй, наконец перестав бороться с самой собой. В этот миг не было Криса, не было долга, не было страха. Была только жгучая, долгожданная свобода быть собой с человеком, который видел и принимал меня настоящую. И пусть это было безрассудно.
Мы молча собрали остатки ужина. Молча помыли руки на кухне. Каждое движение было наполнено горькой сладостью прощания с этим временным убежищем.
Когда я уже взялась за ручку двери, он мягко остановил меня, положив руку на мою.
— Подожди, — тихо сказал он.
Я обернулась. Он стоял близко, и в его глазах светилась та же борьба между желанием удержать и пониманием, что нужно отпустить.
Он наклонился, и его губы снова коснулись моих. На этот раз поцелуй был другим — нежным, прощальным, полным обещания и тихой грусти. В нём не было страсти, которая была раньше, только бесконечная нежность и слово «до свидания», которое мы не решались произнести вслух.
Когда мы разошлись, он прижал мой лоб к своему, и мы стояли так несколько секунд, просто дыша в унисон.
— Позвони, как доберёшься, — попросил он шёпотом.
— Хорошо, — так же тихо ответила я.
Он открыл дверь и вышел со мной на улицу. Ночной воздух был прохладным, и я невольно вздрогнула. Лиам тут же снял свою толстовку и накинул мне на плечи.
— Не замерзай, — сказал он, поправляя капюшон.
Он подошёл к краю тротуара и поднял руку. Через минуту подъехало такси. Открыв мне дверь, он на мгновение задержал мою руку.
— Береги себя, — сказал он, и в его глазах я прочитала всё, что осталось невысказанным.
— Ты тоже, — прошептала я.
Я закрыла за собой дверь квартиры, и тишина обрушилась на меня, как тяжёлое, удушающее одеяло. В прихожей пахло ландышами — его любимый освежитель воздуха. Чисто, стерильно, безжизненно.
Я скинула его толстовку, будто это была не ткань, а доказательство преступления, и бросила её на стул. Завела ритуал подготовки ко сну на автопилоте: умывание, чистка зубов, крем для лица. Но в отражении ванной я видела другое лицо — раскрасневшееся, с распухшими от чужих поцелуев губами и глазами, в которых плескалась паника.
В спальне я погасила свет и уткнулась лицом в подушку, пытаясь уловить запах Криса — дорогого парфюма, который обычно успокаивал. Но сегодня он казался чужим и тошнотворным.
И тут началось.
«Что же ты наделала?» — забилось в висках. Мысль, острая и беспощадная.
Картины вечера поплыли перед закрытыми глазами, но теперь они выглядели грязными и пошлыми. Его прикосновения, которые час назад казались спасением, теперь вызывали отвращение. К собственному телу. К своей слабости.
«Он тебе верил. Готовил завтрак. Заботился. А ты... ты пошла к другому, стоило ему отвернуться».
Я перевернулась на другой бок, с силой сжав веки, пытаясь выкинуть из головы образ Лиама. Но он вставал передо мной — его улыбка, его смех, его «я здесь». И от этого становилось ещё хуже. Потому что это «здесь» было предательством.
«Она целовала его. Прямо в тот же день, когда он, Крис, звонил и спрашивал, всё ли в порядке. Она лгала ему. В его же доме, который он для неё построил».
Желудок сжался в тугой узел. Мне стало физически плохо. Я встала, подошла к окну и распахнула его, жадно глотая холодный воздух, но он не помогал. Внутри всё горело огнём стыда.
Это было низко. Подло. Именно те слова, которые я так боялась услышать от Криса, теперь кричал мой собственный внутренний голос.
Я вернулась в кровать и укрылась с головой, как в детстве, когда боялась монстров. Но на этот раз монстр был внутри. И звали его Правда. Я совершила непростительное. И сама от себя теперь бежала бы, как от прокажённой.
Утро пришло мучительно. Голова раскалывалась, веки были тяжёлыми, будто их присыпали песком. Я с трудом оторвала голову от подушки, и тут же на меня накатила новая волна стыда, острая и тошнотворная, как с похмелья. Вставать и идти на работу, изображать нормальность? На это не было ни сил, ни душевных ресурсов.