Когда съёмка наконец закончилась, и мы, уже в своей обычной одежде, ехали домой в темноте, он держал мою руку и был необычайно тих и задумчив.
46
Он проводил большим пальцем по моим костяшкам, смотрел в темное стекло окна, где мелькали отражения фонарей.
— Они будут довольны, — наконец произнес он, и голос его звучал устало, но удовлетворенно. — Фотограф сказал, что ты — природный талант. Что у тебя взгляд, который продает мечту.
Я молчала. Тело ныло от усталости и непривычных поз, кожа под макияжем чесалась. Но внутри все еще вибрировало странное, пустое возбуждение — как после громкой вечеринки, когда в ушах звенит тишина.
— А ты? — спросила я тихо. — Ты доволен?
Он повернулся ко мне.
— Я горд, — ответил он просто. — Горд тобой. Горд нами. Сегодня мы были... идеальны.
Слово «были» повисло в воздухе. Оно словно отделяло тот, блестящий мир от этого, темного салона машины, от предстоящего возвращения в дом, где пахло бытовой химией и одиночеством.
Дома он выключил двигатель, но не спешил выходить.
— Энни, — сказал он, не отпуская мою руку. — Спасибо. За то, что согласилась. За то, что была сегодня такой.
В его голосе прозвучала та самая хрипотца, что была вчера ночью, когда он говорил, что скучал. Та же смесь триумфа и какой-то неуверенности. Может, даже уязвимости.
— Не за что, — прошептала я автоматически.
Он наклонился и поцеловал меня в губы. Поцелуй был нежным, усталым, без вчерашней стремительности.
Мы вошли в дом. Тишина поглотила нас. Он снял пиджак, бросил его на спинку стула.
— Я приму душ, — сказал он, уже направляясь к спальне. — Ты не против, если я пойду первым? Я валюсь с ног.
Я кивнула, стоя посреди гостиной, все еще в своем простом свитере и джинсах, чувствуя себя манекеном, с которого сняли дизайнерский наряд и забыли в углу склада.
Из ванной донесся шум воды. Я подошла к большому зеркалу в прихожей. При тусклом свете бра я увидела свое лицо. Следы тонального крема в порах, размазавшуюся под глазами подводку, слегка спутанные волосы. Я была тенью той женщины с фотографий. Размытой, стертой копией.
Я вспомнила его взгляд восхищения на съемочной площадке. Он смотрел не на меня. Он смотрел на творение стилистов, фотографа, своего собственного воображения. На идеал, который он так отчаянно пытался втиснуть в нашу жизнь.
Шум воды прекратился. Через несколько минут он вышел, завернутый в полотенце, волосы были мокрыми. Он выглядел моложе, проще. Почти как утром, после того завтрака.
— Твоя очередь, — улыбнулся он, проходя мимо и касаясь моей спины. Прикосновение было теплым, влажным, реальным.
Под струями воды я пыталась смыть с себя не только грим, но и это навязчивое чувство — чувство, что я разделилась надвое. Одна часть — та, что трепещет от его слов «ты рождена для этого», что хочет сиять и быть королевой. Другая — маленькая, испуганная, которая просто хочет, чтобы ее любили такой, какая она есть по утрам, без крема и грима. Которая боится, что первая часть постепенно поглотит и растворит в себе вторую.
Когда я вернулась в спальню, свет был приглушен. Он лежал на кровати, уже под одеялом, и листал что-то на телефоне. Увидев меня, он отложил его.
— Иди сюда, — сказал он мягко, откидывая одеяло.
Я легла рядом. Он обнял меня, притянул к себе спиной к груди, точно так же, как вчера. Его дыхание было ровным.
— Завтра пришлют первые сырые кадры, — прошептал он мне в волосы. — Посмотрим вместе?
— Хорошо, — ответила я.
— Спи, — сказал он. — Ты заслужила отдых.
Я закрыла глаза, чувствуя тепло его тела. Но на этот раз сон не приходил. В ушах все еще стоял щелчок затворов. Перед глазами плыли вспышки. Я представляла, как эти кадры увидят другие люди. Как они будут восхищаться нами. Завидовать. Как мы станем для них идеалом.
И где-то глубоко внутри, под слоями усталости и остаточного возбуждения, шевелился холодный, крошечный червячок сомнения. Он шептал: «А что, если это и есть ловушка? Что, если теперь ты должна будешь соответствовать этому образу всегда? Для него. Для них. Для всех. Кто тогда будет соответствовать тебе?»
Но его рука была тяжела и тепла на моем плече. Его дыхание стало глубоким и ровным. Он заснул, уверенный в нашем будущем, в нашем блеске.
Тиканье часов сливалось с ритмом его сердца у меня за спиной. Монотонный, убаюкивающий звук. Но внутри меня все было сведено в тугой, болезненный узел. Мысли метались, как птицы в стеклянной ловушке: от ослепительных вспышек камер к его смущенной улыбке над горелыми тостами, от властного шепота «Ты моя» к нежному «Спалf хорошо?».