Я поставила чашку с идеальным эспрессо перед ним. Пар поднимался тонкой струйкой. Он даже не взглянул на кофе, его взгляд был прикован ко мне — холодный, оценивающий, как будто проверял, насколько я усвоила урок.
— Спасибо, — сказал он ровным, деловым тоном, от которого похолодело внутри. — Будь добра, принеси еще салфеток.
Это было уже не просьбой клиента. Это был приказ начальника. Подчиненной. Я молча кивнула и пошла к стойке, чувствуя, как жгут десятки глаз. В зале стояла мертвая тишина, нарушаемая только шипением кофемашины и приглушенным звоном посуды. Никто не смел поднять голос. Атмосфера была уже не просто неловкой — она стала токсичной, тяжелой, как свинец.
Он провел за своим столиком ровно двадцать минут. Пил кофе маленькими глотками, просматривал что-то на телефоне, изредка бросая взгляд по залу — взгляд хозяина, проверяющего владения. За эти двадцать минут кафе превратилось в музей тишины. Клиенты говорили шепотом, сотрудники передвигались на цыпочках. Моя смена из испытания насмешками превратилась в пытку унизительным, всеобщим молчанием, нависшим по его вине. По моей вине. Потому что это я принесла его сюда, в этот мир.
Когда он закончил, он аккуратно сложил салфетку, положил на край стола купюру, явно превышающую сумму счета, и встал. Подошел ко мне к стойке. Все замерли.
— До встречи дома, — сказал он тихо, только для меня. В его голосе не было ни тепла, ни упрека. Была констатация факта. — Не задерживайся.
Он вышел. Дверь мягко закрылась за ним. И лишь через несколько секунд в зале вырвался коллективный выдох, смешанный с нервным перешептыванием. Но ко мне больше никто не подошел. Не подколол. Не заговорил. Я стала прокаженной. Не потому что была знаменитой, а потому что принесла с собой тень хозяина, который одним своим присутствием отравил весь воздух.
Оставшуюся часть смены я отработала в полной изоляции. Даже Майя избегала моего взгляда. Я была не своей.
Когда пробило конец смены, я сняла фартук с ощущением, будто сбрасываю с себя невидимый, липкий налет стыда и вины. Я не стала переодеваться. Просто накинула пальто и вышла на холодную улицу,
Не давая себе времени передумать, я набрала номер Тани.
— Малышка! — ее звонкий, всегда будто слегка взволнованный голос мгновенно заполнил трубку. — Я как раз думала о тебе! У нас тут Джейк пытается приготовить пасту, а получилось нечто… космическое. Приезжай спасать ужин!
— Тань, я могу к тебе? Сейчас? — мой голос выдал всю мою подавленность.
Короткая пауза, и ее тон моментально сменился с веселого на серьезный, внимательный.
— Конечно. Ты где?
Короткая пауза, и ее тон моментально сменился с веселого на серьезный, внимательный.
— Конечно. Ты где? Высылай адрес, я вызову тебе такси. Или… подожди, лучше я сама за тобой приеду.
— Нет, нет, все в порядке, — поспешно сказала я, не желая втягивать ее в свой разбор полетов с Крисом. — Я сама. Просто… приготовь мне крепкий чай.
Мы повесили трубки. Я стояла на холодном тротуаре, и до меня донесся мягкий звук открывающейся двери его машины. Он не вышел, просто дал знать, что ждет. Это было даже хуже.
Я вызвала такси в приложении и, пока ждала, набрала Криса. Сердце бешено колотилось, но я заставила голос звучать ровно, почти безразлично.
— Алло, дорогая. Готов идти? — его голос был спокоен, как всегда.
— Крис, я поеду к Тане сегодня. У нее… небольшие проблемы, нужно побыть с ней.
Молчание. Не долгое, ровно столько, чтобы я успела почувствовать ледяную мурашку по спине.
— К Тане? — переспросил он, и в его тоне не было ни злости, ни удивления. Была легкая, едва уловимая оценка ситуации. — Все в порядке с ней? С Джейком?
— Все в порядке, просто девичий вечер захотелось спонтанно устроить, — солгала я, ненавидя себя за эту слабость, за необходимость лгать.
— Понимаю, — сказал он, и я услышала в его голосе ту самую бархатную, всепрощающую улыбку. — Конечно, поезжай. Тебе действительно нужно расслабиться после сегодняшнего. Передавай Тане привет. Только, пожалуйста, не засиживайся до утра. Завтра важный день, помнишь?
— Помню. Телеконференция в десять.
— Именно. Я хочу, чтобы ты была отдохнувшей и сияющей. Для нас.
«Для нас». Всегда «для нас». Никогда «для тебя».
— Хорошо. Я… я позвоню, когда буду собираться спать.
— Отлично. Хорошо проведи время, дорогая.
Он положил трубку. Все. Ни упреков, ни попыток отговорить. Абсолютное, леденящее спокойствие. Оно пугало больше, чем если бы он вышел из машины и начал спорить. Это спокойствие говорило о его абсолютной уверенности. Уверенности в том, что я никуда не денусь. Что мой «девичий вечер» — это всего лишь небольшая пауза, после которой я вернусь в свою клетку, потому что другого выхода у меня нет.