Подъехало такси. Я бросила последний взгляд на его машину, все так же темную и неподвижную, и скользнула на заднее сиденье. Когда мы тронулись, я увидела в боковое зеркало, как его фары наконец ожили, и «Майбах» плавно растворился в ночном потоке в противоположном направлении. Он даже не стал следить. Зачем? Он и так знал, где я буду. И знал, что завтра в десять утра я буду сидеть перед камерой, улыбаться и говорить правильные слова. Потому что альтернатива — разрыв, скандал, потеря блестящего будущего — казалась мне сейчас еще более страшной, чем его контроль.
48
Машина остановилась у подъезда элитного, но не вычурного дома в одном из тихих районов. Я расплатилась и, волоча за собой невидимый груз усталости, поднялась на лифте на нужный этаж. Дверь открылась, еще до того как я успела нажать на звонок.
На пороге стояла Таня — в мягких штанах с единорогами и огромном свитере Джейка. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, а лицо сияло теплой, не требующей ничего улыбкой.
— Входи, входи, холодно же, — потянула она меня за руку внутрь.
Квартира пахла чесноком, базиликом и чем-то еще, явно горелым. Из кухни доносилось веселое бормотание и звон посуды.
— Джейк! — крикнула Таня. — Энни здесь! Отбой кухне, спасатели прибыли!
Из кухни появился Джейк, весь перепачканный мукой и томатной пастой, с озадаченным и счастливым видом.
— Энни! Слава богу. Я, кажется, объявил войну кухонному комбайну, и он выигрывает. Все твое.
Он обнял меня, не обращая внимания на свою запачканную футболку, и я на мгновение утонула в этой простой, бесхитростной ласке. Здесь не нужно было быть идеальной.
— Идете, девочки, разбирайтесь. А я… пойду, пожалуй, закажу нам всем суши. Надежный тыл, так сказать, — с комичной серьезностью сказал он, подмигнув Тане.
Они обменялись быстрым, полным понимания взглядом. Джейк натянул куртку, поцеловал Таню в макушку и вышел, нарочито громко хлопнув дверью, чтобы дать нам полную приватность.
— Ну, — Таня усадила меня на огромный диван, завалила подушками и поставила передо мной кружку дымящегося глинтвейна. — Начинай. С начала. И без пропусков.
И я начала. Не с сегодняшнего дня. С самого начала. Со съемки, с той ночи, когда мое «нет» растворилось в его настойчивости. С завтрака с горелыми тостами, который казался островком спасения. С его прихода в кафе, с мертвой тишины, которую он навел одним своим видом. С унизительного ощущения, что я — его сотрудница, а не невеста. С того, как он легко отпустил меня, продемонстрировав свою абсолютную уверенность в моем возвращении.
Я говорила тихо, сбивчиво, иногда смахивая предательские слезы. Таня не перебивала. Она сидела, поджав ноги, и слушала. Ее лицо постепенно менялось: от сочувствия к нарастающему негодованию, а потом к холодной, ясной сосредоточенности.
Когда я закончила, в квартире повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на камине.
— Блять, — тихо, но очень четко выдохнула Таня. Она отставила свою кружку. — Энни. Это не просто контроль. Это… это газлайтинг высшей пробы. Он создает для тебя реальность, где его версия событий — единственно правильная. Где твои чувства — это «перевозбуждение» или «неразумность». Где он — благодетель, а ты — неблагодарная дурочка, если сомневаешься.
Она встала и начала мерить шагами комнату, её движения были резкими, полными энергии.
— Он пришел в твое кафе не случайно. Он пришел, чтобы поставить тебя на место на твоей же территории. Чтобы показать и тебе, и всем остальным, кто тут главный. А то, что он так легко отпустил… — она горько усмехнулась. — Это классика. Он знает, что у тебя нет ресурсов сопротивляться. Нет своего жилья, своих денег, своего круга, независимого от него. Твоя работа? Он может одним звонком ее уничтожить. Твои друзья? — Она указала на себя. — Я, может, и исключение, потому что у меня за спиной Джейк и наш общий с тобой бэкграунд. Но остальных? Он их просто вытеснит из твоей жизни, как ненужный хлам. И ты останешься одна. В полной, абсолютной зависимости от него. И он это знает. Играет в долгую.