Том: «Может, она не домой поехала? Может, гуляет где-то?»
Крис: «Я знаю… Парк. Поехали!»
Их шаги затихли внизу по лестнице. Таня улыбнулась в темноте:
— Что за парк?
— Недалеко от его дома. Он знает, что я люблю там бывать.
— Вот пусть там и ищут, — безжалостно заключила она.
— Точно.
— Злые мы.
— Тань, я завтра на работу не пойду.
— Пойдешь. Как миленькая.
— И что я ему скажу? Как смотреть в глаза?
— Надо стараться не показывать эмоций. Соберись. Возможно, он уйдет на съемки. Надейся на это.
— А вот Том… — начала я.
— Что Том? — подхватила Таня. — Он ревнует и бесится, при этом сам не делает ровным счетом ничего.
— Ну да, ничего. Так, полуголый по моей квартире иногда расхаживает, — с горькой иронией ответила я.
И рассказала ей про его недавнюю выходку. Таня фыркнула:
— А он точно здоров?
— Наверное, нет. Ладно, давай отвлечемся.
Мы смотрели телевизор почти до утра. Я поспала пару часов и с тяжелым сердцем стала собираться. Каждое движение давалось с трудом, я оттягивала момент встречи. Неторопливо дойдя до его дома, я вставила ключ в замок, глубоко вдохнула и повернула. В доме было тихо. Слава богу, пусто. Я на цыпочках прошла внутрь, бросила рюкзак и выдохнула. Надо быстрее все сделать и уйти.
На кухонном столе лежал пышный букет ирисов и записка. Я взяла ее. «Прости. Пожалуйста, приди сегодня вечером в парк. На ту самую скамейку. В 7. Крис.»
Я положила записку обратно, будто она обожгла мне пальцы. Я не хотела его видеть. Не хотела разговаривать. Закончив с уборкой, я поспешно покинула дом.
Едва я закрыла дверь, зазвонил телефон. Таня.
— Тут пришел твой Отелло, — сообщила она.
— Том?
— Да. В дверь ломится.
— Блин, а я как раз домой иду.
— Поговори с ним, а то он тут дверь сейчас снесет.
— Ладно. Скажи, чтобы ждал на улице.
5
Воздух был влажным и тяжелым, предвещая грозу. Каждая ступенька давалась мне с трудом, будто ноги были налиты свинцом. Я шла домой, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу и катятся по щекам, оставляя соленые дорожки. Они смешивались с мелкой моросью, и я была благодарна этому дождю — он скрывал мое смятение.
Том сидел на ступеньках у подъезда, сгорбившись, его фигура в полумраке выглядела удивительно хрупкой. Увидев меня, он резко вскочил, и за долю секунды я успела прочитать в его глазах бурю эмоций — панику, облегчение, раскаяние. Он подбежал и, не говоря ни слова, схватил меня в охапку, прижав к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его объятия были одновременно и крепостью, и тюрьмой.
— Черт возьми, куда ты пропала? — его голос дрожал, срываясь на шепот. — Я чуть с ума не сошел!
Я попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— А тебе можно исчезать? — выдохнула я, и в моем голосе прозвучали все накопленные за эти дни обида, усталость и горечь. — Можно играть в эти дурацкие игры, раздавать ярлыки "друзей", а потом являться среди ночи полуголым?
— Прости, прости! — он заговорил быстро, сбивчиво, его слова путались. — Я идиот, я это знаю. Я всегда сначала говорю, потом думаю. Как и этот придурок Крис.
— Не произноси его имени, — резко оборвала я, чувствуя, как внутри все сжимается от свежей боли. — Я не хочу о нем слышать.
— Он поступил омерзительно, я знаю. Но ты не видела его вчера... Он сломлен. Он сделал это на эмоциях, ослепленный болью, когда увидел ее, — Том пытался оправдать друга, и это бесило меня еще сильнее.
Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, пытаясь понять мотивы этой внезапной защиты.
— С каких пор ты стал его адвокатом? Вчера ты готов был его прибить.
Том мягко, почти с нежностью, погладил меня по мокрым от дождя волосам, и этот жест был настолько неожиданным, что заставил меня замереть.
— Я не защищаю его. Просто... Я понимаю, что значит быть ослепленным болью. Может, тебе так будет проще его простить.
— А кто сказал, что я собираюсь его прощать? — в моем голосе вновь зазвучала сталь, но теперь в ней чувствовалась усталость. — Использовать мои чувства как оружие в войне с бывшей? Это непростительно.
Том слабо улыбнулся, и в его улыбке была какая-то новая, неизвестная мне грусть.
— Со временем простишь. Не его, так себя — за собственную слабость. А я... — он сделал паузу, подбирая слова. — Я вел себя как последний эгоист. Обещаю, буду тебя поддерживать, быть рядом, а не терзать тебя своими противоречиями. Ты простишь меня?
Вся моя злость, все напряжение, копившееся все эти дни, куда-то улетучилось, оставив после себя лишь пустоту и усталость. Дождь усиливался, пробирая до костей.
— Да, наверное... — тихо согласилась я, чувствуя, как смиряюсь с этой мыслью.