Я выпила остатки своего коктейля залпом. Горьковато-сладкая жидкость обожгла горло, подливая масла в огонь решимости.
— Поехали, — сказала я, и голос не дрогнул.
Мы выскочили из клуба в ночную прохладу. В машине Тома я тряслась, но не от страха, а от дикого, неконтролируемого возбуждения. Город мелькал за окном, и с каждым поворотом, приближающим нас к тому дому, моя хмельная храбрость только крепла.
Том припарковался в паре кварталов.
— План простой, — сказал он, выключая двигатель. — Быстро, без эмоций. Только одежда, документы, может, пару действительно дорогих сердцу безделушек. Никаких разговоров, если он дома. Я буду тебя прикрывать.
Мы подошли к знакомому подъезду. Моя рука дрожала, когда я набирала код. Лифт поднимался на тот самый этаж с мучительной медлительностью. И вот я стою перед своей бывшей дверью. Том жестом показал: «Давай».
Я вдохнула полной грудью и вставила ключ, который, по старой привычке, всё ещё был у меня в сумочке. Замок щёлкнул. Тишина. Темнота. Его дома не было.
Мы вошли. Том сразу же занял позицию у входной двери, будто часовой. А я, на цыпочках, как настоящая мародёрша в собственном прошлом, бросилась в спальню. Я не включала свет, боясь привлечь внимание, и собирала вещи на ощупь, набивая ими две большие спортивные сумки, которые нашла в гардеробной. Простые футболки, джинсы, старое нижнее белье, тёплый свитер. Никаких платьев от кутюр, никаких украшений. Я хотела только своё. Настоящее. То, что принадлежало мне до него.
Когда сумки были полны, я одним движением сняла со стены маленькую акварель — подарок моей бабушки, единственную вещь, которую я привезла в этот дом сама. И пошла к выходу.
В дверях я на секунду обернулась. Луна через панорамные окна освещала безупречный интерьер. Этот дом больше не был моим. Он был красивой, пустой декорацией. И я, наконец, это поняла.
Мы бесшумно выскользнули наружу, закрыли дверь. Только когда лифт понёс нас вниз, я почувствовала, как по телу прокатилась дрожь — уже от сброшенного напряжения. У меня в руках были две сумки. В них не было ничего ценного. Кроме всего, что было по-настоящему моим.
— Готово? — спросил Том, когда мы сели в машину.
— Готово, — ответила я, и это было правдой. Я только что совершила самое безумное и самое необходимое ограбление в своей жизни. Ограбление собственного прошлого.
и пухлый конфет с деньгами, гонорар ож журнала за сьемку
Утро следующего дня ворвалось в комнату жгучей головной болью и сухостью во рту. Я лежала на диване у Тани и с трудом вспоминала вчерашнюю ночь. Клуб, танцы, безумный рейд за вещами… Сумки с моим старым добром стояли у порога, как доказательство того, что это не было сном.
И тут зазвонил телефон. Не Том. Крис.
Холодная волна прокатилась по телу, смывая остатки хмеля. Я взяла трубку.
— Алло.
— Энни, — его голос был ровным, деловым, без намёка на эмоции. — Я видел камеры. Поздравляю с успешной операцией. Без потерь, судя по всему.
Я замерла, не зная, что ответить. Он знал. И, похоже, даже не собирался злиться.
— Я… я забрала только своё, — хрипло выдавила я.
— Разумеется, — он ответил так легко, будто речь шла о возврате книги в библиотеку. — Но ты кое-что забыла. Вернее, я не успел тебе передать. Наши пути разошлись слишком стремительно. Думаю, нам стоит завершить все формальности. Встретимся? Через час, в том самом кафе у твоего… нового дома. Я буду краток.
Он повесил. Я сидела, сжимая телефон в потной ладони. «Формальности». Какие ещё формальности? Что он мог забыть?
Через час, всё ещё с тяжёлой головой, но уже одетая и собранная, я подходила к маленькому кафе в двух кварталах от дома Тани. Он уже сил за столиком у окна. Всё тот же безупречный костюм, холодная отстранённость во взгляде. Перед ним на столе лежало два предмета.
Первый — ключ от машины. Не просто ключ, а тот самый, с брелоком в виде стилизованного «R» — от «Range Rover». Того самого синего «Рэндж Ровера», который он подарил мне на прошлый день рождения. Я почти на нём не ездила. Он казался мне слишком большим, слишком чужим.
— Твоя собственность, — сказал Крис, слегка подталкивая ключ ко мне через стол. — Все документы переоформлены. Можешь продать, если захочешь. Или оставить. Как удобно.
Второй предмет — толстый, простой белый конверт, плотно набитый. Он положил на него ладонь.
— А это — твоё. Гонорар от «L'Etoile» за съёмку. Они перевели на общий счёт, но твоя часть, разумеется, здесь. Я всё пересчитал.