Лиам замер, глядя на неё. Вся усталость с дороги, всё напряжение улетучилось, сменившись волной такой нежности, что перехватило дыхание. Он осторожно подошёл, опустился на колени рядом с диваном и просто смотрел, давая себе время успокоиться.
Она почувствовала его присутствие во сне. Её веки дрогнули, затем медленно открылись. Сначала взгляд был мутным, невидящим. Потом сфокусировался. И в её глазах отразилось сначала непонимание, потом шок, а потом — чистое, безудержное изумление.
— Лиам? — её голос был сиплым от сна и неверия. — Это… сон? Я что, всё ещё под действием обезболивающего?
Он не выдержал и тихо рассмеялся, чувствуя, как камень падает с души.
— Нет, не сон. Хотя моему продюсеру это, наверное, покажется кошмаром.
Она попыталась сесть, морщась от боли в боку. Он помог ей, подвинув подушку.
— Как ты… Почему ты здесь? У тебя же съёмки!
— Временно приостановлены по причине форс-мажора, — сказал он, не отводя от неё глаз. — А причина сидит передо мной с гипсом и задаёт глупые вопросы.
Она покачала головой, но в её глазах уже блестели не от боли, а от чего-то другого. От того, что он здесь. Прямо сейчас.
— Ты не должен был лететь. Я же сказала Тому…
— А я Тома не слушаю, когда дело касается тебя, — перебил он мягко, но твёрдо. — Мне позвонили и сказали, что ты в больнице. Больше мне ничего знать было не нужно.
Она опустила взгляд на гипс, потом снова посмотрела на него.
— Я так глупо упала. Из-за кабеля.
— Знаю, Том рассказал. Главное, что кость срастётся, — он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся гипса. — Больно?
— Сейчас нет. Днём было.
— Больше не будет, — пообещал он, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что ей захотелось верить. — Потому что теперь я здесь, чтобы следить, чтобы ты ничего больше не ломала. Кроме, может быть, моих планов по работе.
Она наконец улыбнулась. Слабо, но по-настоящему.
— Идиот, — прошептала она. — Совершенный идиот. Бросить всё и примчаться через полстраны.
— Да, — согласился он, улыбаясь в ответ. Его улыбка была усталой, но счастливой. — Но зато теперь я могу лично проконтролировать, пьёшь ли ты свои таблетки и не пытаешься ли одной рукой мыть посуду. Я очень дотошный сиделка.
— Уговариваешь, — она рассмеялась, и это был лучший звук, который он слышал за последние сутки.
Лу, наконец проснувшись и осознав присутствие хозяина, вильнул хвостом и тыкнулся мордой ему в руку. Лиам потрепал его за ухом, не отрывая глаз от Энни.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь мы все дома. И всё будет хорошо. Обещаю.
Утро началось с тихой заботы. Лиам разбудил её запахом свежесваренного кофе и мягким: «Как рука?» Он принес поднос с завтраком в постель, аккуратно помог ей сесть. Всё было идеально, бережно, до щемящей боли в сердце. И в этой самой идеальности и таилась проблема.
Энни проснулась не отдохнувшей. Боль тупо ныла в запястье и в боку, а в голове гудели остатки обезболивающего и нарастающее чувство вины. Она видела его усталые глаза, тень небритых щёк — следы бессонной ночи и экстренного перелёта. И каждое его движение, каждый внимательный взгляд давили на неё тяжестью непосильного долга.
— Лиам, ты не должен этого делать, — сказала она тихо, отодвигая поднос. — Я сама могу.
— Я знаю, что можешь, — он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Но сейчас можешь и позволить о себе позаботиться.
— Но ты… ты же должен быть на съёмках! Из-за меня ты сорвал график! Из-за моей глупой неосторожности!
55
Его лицо слегка напряглось.
— Энни, хватит. Я принял решение. Съёмки подождут.
— А я не хочу, чтобы они ждали! — голос её сорвался, в нём зазвучали раздражение и та самая, вывернутая наизнанку вина. — Я не хочу быть обузой! Ты видишь? Я уже обуза! Ты бросил работу, примчался через всю страну, теперь носишься вокруг меня, как сиделка! Я ненавижу это!
Она видела, как его глаза потемнели, как с губ сбежала последняя тень улыбки. Но не могла остановиться. Боль, беспомощность и страх снова стать «проблемой», которую нужно решать, переполнили её.
— Я справлюсь сама! Мне не нужна твоя жертвенность! Возвращайся к своей работе, ради бога!
Наступила тяжёлая, ледяная тишина. Лиам медленно поднялся с края кровати.
— Жертвенность? — он повторил это слово тихо, будто проверяя его на вкус, и оно оказалось горьким. — Ты действительно так думаешь? Что я здесь из чувства долга? Из-за какой-то… жертвенности?
— А почему ещё? — выпалила она, сама уже не веря в то, что говорит, но не в силах замолчать. — Ты такой правильный, такой благородный! Не мог же ты оставить бедную, покалеченную Энни одну! Это был бы не по-дружески!