Он смотрел на неё несколько секунд, и в его взгляде было что-то разбитое. Та самая хрупкая, едва начавшая выстраиваться между ними связь, треснула с тихим, но отчетливым звуком.
— Понятно, — сказал он наконец, и его голос стал плоским, безжизненным. — Извини, что побеспокоил. Не хотел быть… обузой своей благотворительностью.
Он развернулся и вышел из спальни. Через несколько минут она услышала, как в прихожей хлопнула дверь. Не громко. Но окончательно.
Энни сидела, охватив голову здоровой рукой, и понимала, что натворила. Она прогнала его. Того единственного человека, который, не раздумывая, примчался к ней ночью. Она оскорбила его мотивы, превратив порыв сердца в акт жалости. Теперь её грызла не только физическая боль.
Через час он вернулся. Но не для разговора. Он молча зашёл в спальню, собрал свою нераспакованную сумку. Лицо его было закрытым, каменным.
— Лиам, подожди… — попыталась она, голос дрожал.
— Нет, — он даже не взглянул на неё. — Ты была права. У меня работа. А тебе… тебе явно нужнее пространство, чем сиделка. Том будет заходить, поможет с покупками. Выздоравливай, Энни.
И он ушёл. На этот раз дверь закрылась с тихим, но безвозвратным щелчком. Она слышала, как на улице завелся двигатель такси, который увёз его обратно в аэропорт. Обратно на съёмки, которые она сама ему напомнила.
День тянулся мучительно долго. Каждая секунда в тишине пустой квартиры напоминала Энни о её утреннем срыве. Боль в руке теперь казалась ничтожной по сравнению с тяжёлым, ледяным комом вины и стыда под грудью. Она пыталась отвлечься — смотрела в потолок, гладила Лу, но его вопросительный взгляд лишь усиливал тоску.
К вечеру терпение лопнуло. Она не могла оставить всё так. Взяв телефон дрожащей здоровой рукой, она набрала его номер. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Он ответил не сразу. На пятом гудке.
— Алло. — Его голос был ровным, усталым и отстранённым. Как у чужого человека.
— Лиам. Привет. Это я. — Она сглотнула комок в горле. — Как… как долетел? Добрался нормально?
— Да. Всё в порядке. Сел в машину, уже на пути к локации. — Пауза. Ничего лишнего.
— Хорошо… что хорошо, — она закусила губу. — Лиам, послушай… насчёт сегодняшнего утра… Я… я не хотела тебя обидеть. Я была не в себе, от боли, от лекарств… Я сказала ужасные вещи.
На другом конце провода воцарилась тишина, которую она сначала приняла за знак того, что он слушает. Но потом он заговорил, и в его голосе впервые прозвучало не сдержанное спокойствие, а сдавленная боль.
— Энни, ты прекрасно знаешь, почему я прилетел. Прекрасно знаешь, из каких чувств. Ты просто не хочешь это признать. Или боишься. И вместо этого ты обернула всё в какую-то… дешёвую драму про жалость и долг. Это было ужасно. По-настоящему ужасно.
Её сердце упало. Это было хуже, чем молчание.
— Я знаю! — вырвалось у неё, и в голосе послышались слёзы. — Я знаю, что это ужасно! Я сожалею! Я просто… Я чувствовала себя такой беспомощной и виноватой перед тобой, что…
— И что? — он перебил её, и в его тоне зазвучала горечь. — И легче стало, когда ты вылила на меня этот ушат холодной воды? Когда назвала мои действия «жертвенностью»? Ты думаешь, я каждый день бросаю работу и лечу через всю страну по дружескому долгу?
— Нет! Конечно нет! Но я не знала, что сказать! Мне было страшно, что ты теперь видишь во мне только проблему, только слабость!
— А я видел в тебе человека, которого люблю, — тихо, но чётко произнёс он, и от этих слов у неё перехватило дыхание. — Которому больно и страшно. И который нуждается во мне. И для меня это было не бременем, Энни. Это было… правом. Возможностью быть рядом. А ты это право у меня отняла. И заменила его на какую-то грошовую психологию.
Она плакала молча, слёзы катились по лицу и падали на гипс.
— Прости, — прошептала она. — Пожалуйста.
— Я не злюсь, Энни, — сказал он, и его голос снова стал устало-ровным, будто весь эмоциональный заряд был уже израсходован. — Я… устал. Устал быть для тебя то спасательным кругом, то тюремщиком. То тем, к кому бегут, от кого потом отталкиваются. Мне нужно время. И тебе, наверное, тоже. Давай… давай просто сделаем паузу.
— Паузу? — она испуганно переспросила. — Что это значит?
— Это значит, что я буду на съёмках. А ты будешь поправляться. Без моей «жертвенности» над душой. Обо всём необходимом позаботится Том. Выздоравливай.
Прошла неделя. Самая тихая и самая громкая неделя в жизни Энни. Тихая — потому что в квартире не звонил телефон с его именем на экране, не приходили смешные фото или голосовые сообщения. Громкая — потому что в её голове непрерывно звучал эхо-фонтан её же утренних слов и его тихий, надломленный голос в трубке: «Ты думаешь, я каждый день бросаю работу и лечу через всю страну по дружескому долгу?»