Она ждала, прислонившись к ограде, чувствуя, как коленки подкашиваются от волнения. Минуты тянулись как часы. Потом вдалеке, между павильонами, она увидела быстро идущую фигуру. Он шёл почти бегом, не обращая внимания на оклики кого-то сзади. Он был в рабочей одежде — поношенные джинсы и тёмная футболка, волосы взъерошены. И на его лице, когда он её наконец увидел, было не гнева, не холодности. А чистой, неподдельной, оглушающей растерянности.
Он подбежал к воротам, кивнул что-то охраннику, и шлагбаум медленно пополз вверх. Лиам вышел за пределы территории и остановился перед ней в двух шагах. Он смотрел на неё так, будто не верил своим глазам.
— Ты… как ты здесь оказалась? — спросил он, и голос его был сдавленным.
— Купила билет и прилетела.
— Зачем?
— Чтобы сказать, что я была неправа. Что я идиотка. Что твой прилёт тогда… это было самое важное, что кто-либо для меня делал. И что я так испугалась этого, что наговорила тебе гадостей. — Слова лились потоком, она не могла их остановить.
Он молчал, просто глядя на неё. Его взгляд скользил по её лицу, по её дорожной, помятой одежде, по тени усталости под глазами. И в этом взгляде медленно, с большим трудом, растаяла последняя стена. Он не мог злиться. Не мог сохранять дистанцию. Потому что она пересекла ради него океан. Ради одного разговора.
Он шагнул вперёт и, не говоря ни слова, обнял её. Крепко, до хруста в не до конца заживших рёбрах, но она не протестовала. Она вжалась в него, в его знакомый запах, смешанный теперь с пылью съёмочной площадки, и зарылась лицом в его плечо.
— Дура, — прошептал он ей в волосы, и в его голосе не было никакой горечи, только облегчение и что-то невероятно нежное. — Совершенная дура. Лететь через полмира, чтобы сказать то, что можно было сказать по телефону.
— Нет, — она покачала головой, не отпуская его. — Не можно. Не по этому поводу. Теперь ты веришь мне?
Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и его большие ладони легли ей на щёки.
— Верю, — просто сказал он. Потом тихо добавил: — Я так по тебе скучал, что это даже злило меня.
Она рассмеялась сквозь слёзы.
— Это хороший знак?
— Ужасный. Потому что теперь я не могу тебя отпустить. Придётся тебе тут со мной торчать, пока съёмки не закончу.
Он вёл её по студии, и казалось, будто он светится изнутри. Не тайно, а открыто — широкой улыбкой, которая не сходила с его лица, лёгкой, пружинистой походкой. Он здоровался со всеми подряд — осветителями, гримёрами, статистами — и каждому, казалось, вот-вот готов был объявить: «Смотрите, кто ко мне приехала!» Это была чистая, детская, неподдельная радость.
56
— Вот тут мы снимаем интерьеры корабля, — объяснял он, жестикулируя так энергично, что чуть не задел декорацию. — А вон там, в том ангаре, будет финальная битва. Скучно тебе не будет, обещаю.
Он усадил её на режиссёрский стул с надписью «Liam» (чего никогда не позволял никому), рядом со своим монитором.
— Сиди тут, как королева. Видно всё. Только не шуми, — он подмигнул, давая понять, что шутит.
И она наблюдала. Видела, как он полностью преображается, погружаясь в работу. Его голос, только что такой тёплый и смеющийся, становился чётким, собранным, авторитетным. Он объяснял актёрам эмоции, спорил с оператором о ракурсе, ловил идеи на лету. Но даже в самой гуще работы его взгляд то и дело находил её. И тогда его строгое выражение смягчалось на долю секунды, в уголках глаз появлялись лучики. Он не махал, не улыбался открыто — просто смотрел, как бы убеждаясь: да, она здесь. Это не сон.
Перелет, эмоциональное напряжение и сдвиг часовых поясов делали своё дело. К концу съёмочного дня, когда Лиам наконец выключил монитор и обернулся к ней со словами: «Ну что, поехали домой?», — она едва могла кивнуть. Голова была тяжёлой, веки словно налитыми свинцом.
В такси по дороге в его апартаменты она почти не говорила, прислонившись к окну и наблюдая за мелькающими огнями чужого города. Лиам, сидя рядом, не отпускал её руку, иногда поглаживая большим пальцем её ладонь, но тоже молчал, давая ей пространство для тишины.
Апартаменты оказались современными и минималистичными, с панорамным видом на гавань. Лиам включил свет, бросил ключи на консоль.
— Вот и дом. Не такой уютный, как наш, но... — он обернулся и увидел, что она стоит посреди гостиной, покачиваясь от усталости, с остекленевшим взглядом. — Ох, Энни. Ты еле на ногах стоишь.
Он подошёл, снял с неё лёгкую куртку, повесил.
— Всё, никаких разговоров. Прямой путь — в душ, а потом в кровать. Завтра наверстаем.
Она хотела возразить, что не хочет так просто сдаваться, что они должны поговорить, но тело ей не подчинялось. Она лишь кивнула и побрела в указанном им направлении.