Тёплый душ немного оживил её, но когда она вышла, завернувшись в его мягкий, чужой пока ещё халат, силы окончательно покинули её. Она едва добрела до огромной кровати в спальне и рухнула на неё, даже не попытавшись залезть под одеяло.
Лиам, переодевшийся в футболку и спортивные штаны, застал её уже спящей. Она лежала на боку, одна рука под щекой, дыхание глубокое и ровное. Он стоял в дверях и смотрел на неё с такой нежностью, что дух захватывало. Усталая, измотанная, прошедшая через океан ради него — и теперь спящая в его постели, как самое естественное дело в мире.
Он осторожно подошёл, поправил одеяло, накрыл её. Потом сел на край кровати и просто смотрел, как она спит. Всё его сияние, вся энергия дня куда-то ушли, оставив после себя тихое, глубокое, беспредельное чувство защищённости и... принадлежности. Она приехала. Она здесь. И завтра, когда она проснётся, они будут вместе. Этого было больше, чем достаточно.
Он наклонился, коснулся губами её виска, шепнув что-то неслышное, выключил свет и ушёл в гостиную, оставив дверь приоткрытой. Чтобы слышать, если ей что-то понадобится. Чтобы знать, что она рядом. Самая лучшая, самая неожиданная реальность.
Она проснулась от того, что в комнату пробивался мягкий, золотистый свет. Несколько секунд она лежала, не понимая, где находится. Потом вспомнила: Сидней. Апартаменты Лиама. И его улыбку, когда он вёл её по студии.
Она потянулась и наткнулась на пустое место рядом. На подушке лежала записка, написанная его размашистым почерком:
«Доброе утро, путешественница. У меня утренняя смена на площадке, вернусь к обеду. В холодильнике есть всё для завтрака. Не пытайся убраться или приготовить ужин — просто отдыхай. Ключ на консоли. Если захочешь прогуляться — на столе карта с отмеченными безопасными маршрутами. И да, я всё ещё не могу поверить, что ты здесь. Л.»
Она улыбнулась, прижимая записку к груди. Запах его одеколона слабо витал на ткани халата. Она встала, налила себе сок из холодильника и вышла на балкон. Вид на пробуждающийся Сидней и сверкающую на солнце гавань захватывал дух. Она чувствовала себя странно — одновременно гостьей и… как будто на своём месте. В этом чужом городе, в его временном доме.
Она последовала его инструкциям: приготовила себе тост с авокадо (нашла идеально спелый плод, он, должно быть, специально купил), выпила кофе и устроилась на диване с книгой, которую он оставил на журнальном столике. Но покой длился недолго. Ей стало скучно одной в тишине. Она вспомнила, как он светился вчера на площадке, и захотелось снова увидеть его за работой. Не как зритель из-за кулис, а… ближе.
Она быстро собралась, взяла ключ и карту. Через полчаса она уже стояла у ворот студии. Охранник, тот же самый, что и вчера, узнал её и с едва заметной ухмылкой пропустил, кивнув.
На площадке царила напряжённая, но организованная суета. Она осторожно пробиралась между кабелями и стойками с оборудованием, пытаясь найти Лиама. И вот она увидела его. Он стоял спиной к ней, обсуждая что-то с художником-постановщиком, жестикулируя руками. Он был в своей стихии — собранный, полностью поглощённый процессом.
Энни не стала его окликать. Она прислонилась к стене в тени и просто наблюдала. И в этот момент её заметил не он, а Билл, оператор. Старик подмигнул ей, потом что-то сказал Лиаму на ухо и незаметно кивнул в её сторону.
Лиам обернулся. Его лицо, только что серьёзное и сосредоточенное, озарила мгновенная, такая яркая и радостная улыбка, что у Энни ёкнуло сердце. Он извинился перед коллегой и быстрыми шагами направился к ней.
— Я же сказал отдыхать, — произнёс он, но в его голосе не было и тени упрёка, только тепло и лёгкое удивление.
— Соскучилась, — честно призналась она. — И… мне нравится смотреть, как ты работаешь. Если, конечно, я не мешаю.
— Если, конечно, я не мешаю, — повторила она, поймав его взгляд.
— Мешаешь, — ответил он, но глаза его смеялись. — Ужасно мешаешь. Я теперь постоянно думаю, что ты там видишь, что думаешь. Придётся работать в два раза лучше, чтобы произвести впечатление.
Весь день на площадке Лиам ловил себя на одной странной, тихой мысли, которая пульсировала где-то на задворках сознания, пока он командовал, объяснял, вживался в роль: «Она смотрит на меня». Не на актёра, не на режиссёра. На него. На Лиама. И этот простой факт наполнял его таким глубоким, почти болезненным счастьем, что дух захватывало. Он прожил столько лет, привыкнув к взглядам — восхищённым, оценивающим, критикующим, влюблённым в образ на экране. Но этот взгляд… он был другим. Он был направлен прямо в душу. И он был для него дороже любых оваций.