Он замолчал, изучая ее лицо, заметив бледность и следы пережитых слез.
— Ты… ты вся трясешься, — тихо сказал он, сжимая ее пальцы слабее, чем обычно.
— Адреналин, — отмахнулась она, но ее подбородок задрожал. — Я… я так испугалась, Лиам. Когда тебя вытаскивали, и ты не шевелился…
— Я знаю, — он потянул ее руку к своим губам, коснувшись костяшками пальцев. — Я тоже. За тебя. Врач сказал… с твоей рукой все в порядке? Только гипс?
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Облегчение от того, что он говорит, что он в сознании, что его травмы не катастрофичны, накатывало такой волной, что подкашивались ноги. Она опустилась на стул у кровати, не выпуская его руки.
Через несколько часов, после всех формальностей и повторных осмотров, их наконец отпустили. Лиама выписали с целым ворохом рекомендаций: покой, наблюдение из-за сотрясения, обезболивающие. Ему выдали более мягкий поддерживающий воротник на шею. Энни, с ее обновленным гипсом, чувствовала себя почти ветераном по сравнению с ним.
Такси домой было тихим. Он сидел, прислонившись головой к подголовнику, глаза закрыты. Она смотрела в окно, но не видела мелькающих огней. Перед глазами стояла картина его бледного лица на больничной подушке.
В апартаментах она снова превратилась в сиделку, но теперь уже более уверенную. Помогла ему дойти до спальни, снять обувь, устроиться в кровати с горой подушек. Он покорно выполнял все ее указания, лишь изредка ворча, но в его глазах читалась глубокая благодарность и… вина.
Когда она принесла ему воды и таблетки, он взял ее за руку, не отпуская.
— Прости, — хрипло сказал он. — Из-за меня… из-за этой поездки… твоя рука…
— Перестань, — перебила она его, садясь на край кровати. — Никто ни в чем не виноват. Кроме того идиота на внедорожнике. Мы живы. У тебя нет переломов. У меня — старый гипс. Это не просто «слава богу», это фантастическое везение. Так что никаких извинений.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде, помимо боли и усталости, было что-то новое — беззащитная нежность.
— Ты сегодня… ты была очень храброй. Там, в машине, и здесь.
— Я не была храброй, — призналась она, опуская глаза. — Я была в ужасе. Но когда нужно было что-то делать… просто не было выбора.
Он принял таблетки, и вскоре его дыхание стало ровнее, веки тяжелели. Но прежде чем уснуть, он пробормотал:
— Ложись… рядом. Пожалуйста. Мне нужно… чувствовать, что ты здесь.
Она легла рядом, стараясь не шевелиться, чтобы не потревожить его. Но стоило его дыханию стать глубоким и ровным, как ее собственное тело начало выдавать ее. Шок, сжатый в кулак за последние сутки, разжимался медленно и болезненно.
Сначала ее начала бить крупная дрожь. Она стискивала зубы, закутывалась в одеяло, но холод исходил не извне, а из самой глубины, из костей. Картинки проносились перед закрытыми глазами с пугающей четкостью: искаженное болью его лицо в свете уличных фонарей, скрежет металла, красные огни машин скорой помощи, мерцающие в ночи. Она слышала снова и снова собственный внутренний крик: «Нет, только не это. Только не он».
Рядом Лиам мирно спал под действием успокоительного. А она лежала, широко открыв глаза, и смотрела в потолок, чувствуя, как комок ледяного ужаса медленно подползает к горлу. Ее рука в гипсе ныла, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.
Осторожно, чтобы не разбудить его, она выбралась из кровати. Ее ноги были ватными. Она прошла на кухню, оперлась о столешницу и просто стояла, глядя в темноту за окном, пытаясь заставить себя дышать медленно и глубоко. Но воздух словно не доходил до легких.
В голове крутилась одна и та же мысль, навязчивая и безжалостная: Он мог умереть. Он мог умереть сегодня. И ты ничего не могла бы сделать.
От этой мысли ее начало тошнить. Она еле успела добежать до раковины. Приступ был сухим, мучительным, выворачивающим наизнанку. Она стояла, согнувшись, держась здоровой рукой за холодный край мойки, и тихо, бесшумно рыдала, пока наконец дрожь не начала понемногу стихать, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость.
Она умылась ледяной водой, и капли стекали по ее лицу, смешиваясь со слезами.
Ноги подкашивались, но она дошла до гостиной, упала на диван и включила телевизор. Яркий, бессмысленный свет экрана заполнил комнату. Она не видела, что там показывают — какой-то ночной шопинг-канал с гипер-радостным ведущим. Звук был приглушен до шепота. Ей нужно было просто движение, мерцание, любой внешний шум, чтобы заглушить тот, что крутился у нее в голове.