Лиам сидел рядом, и его мозг тоже лихорадочно работал. Он видел, как она побледнела еще сильнее, как ее рука выскользнула из его руки, как будто обжигая. Он не был слепым. Даты совпадали слишком хорошо. В его голове не было радости, только шок и… странное, почти отстраненное понимание. Но поверх всего этого накатила новая волна — необходимость действовать. Сейчас. Здесь.
— Спасибо, доктор, — его собственный голос прозвучал у него в ушах глухо и ровно, как будто его издавал кто-то другой. — Мы все поняли. Мы… нам нужно время, чтобы это обсудить.
Он встал, помог подняться Энни, которая двигалась как автомат. Он вел ее по коридорам, вышел на улицу, усадил в такси. Всю дорогу она молчала, уставившись в окно, но он видел, как дрожат ее плечи под тонкой блузкой.
Только когда дверь их апартаментов закрылась, отрезав их от внешнего мира, она обернулась к нему. Ее глаза были огромными, пустыми, полными ужаса.
— Лиам, — ее голос был хриплым шепотом. — Это… это не…
— Я знаю, — перебил он ее мягко, но твердо. Он не хотел слышать это вслух. Не сейчас. — Давай не будем сейчас. Ничего не будем решать. Ты в шоке. Я в шоке. Нам обоим нужно прийти в себя.
Он подошел, взял ее за плечи, заставил посмотреть на себя.
— Первое — ты отдыхаешь. Ложишься. Пьешь воду. Ешь что-нибудь легкое. А потом… потом мы поговорим. Спокойно. Обо всем.
Она покачала головой, и в ее глазах, наконец, прорвалась паника.
— Нет, Лиам, ты не понимаешь… Этого не может быть. Я не могу… — она сглотнула, и слова вырвались наружу, острые и безжалостные, как осколки стекла. — Мне нужно… избавиться от этого. Это единственный выход. Ты же понимаешь?
Слово «аборт» не было произнесено, но висело в воздухе между ними, тяжелое и неотвратимое. Лиам почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Но его лицо не дрогнуло.
— Я понимаю, что ты напугана, — сказал он очень тихо. — И что все это кажется тупиком. Но сейчас ты не в состоянии принимать такие решения. Никаких решений сегодня. Только отдых. Дай нам хотя бы одну ночь. Одну ночь просто… переварить это. Обещай мне.
Она смотрела на него, и в ее взгляде читалась борьба — между отчаянием, которое требовало немедленного действия, и его спокойной, непоколебимой настойчивостью, которая казалась сейчас единственной твердой почвой в рушащемся мире.
— Обещай, — повторил он, и в его голосе впервые зазвучала легкая, едва уловимая дрожь.
Энни закрыла глаза и кивнула. Один-единственный, едва заметный кивок. Это была не капитуляция, а белый флаг, выброшенный перед лицом полного истощения. Силы, державшие ее на плаву после аварии, иссякли, смытые этой новой, невообразимой волной.
Лиам, видя этот кивок, почувствовал не облегчение, а острую ответственность. Он осторожно, как будто она была из хрусталя, отвел ее в спальню. Помог снять блузку, натянул на нее свою мягкую, старую футболку. Она позволяла делать с собой все, что угодно, как послушная кукла. Он уложил ее, накрыл одеялом, принес стакан воды. Она сделала несколько глотков и отвернулась к стене.
— Я здесь, — сказал он, садясь в кресло рядом с кроватью. — Я никуда не уйду.
Она не ответила. Просто лежала, уставившись в стену. Он видел, как по ее щеке скатилась единственная слеза и впиталась в подушку. Он не стал ее вытирать. Просто сидел и ждал. Ждал, пока она заснет, или заговорит, или снова начнет рыдать. Но она лежала неподвижно, только ее дыхание было чуть громче обычного, прерывистым.
Сам он не мог сидеть спокойно. Его мысли были хаосом. Ребенок. Крис. Авария. Ее слова об аборте. Каждое слово резало по-своему. Но сквозь весь этот хаос пробивалось одно ясное, почти примитивное чувство: защитить. Защитить ее от нового удара, от паники, от необходимости принимать решение в таком состоянии. Даже если это решение будет не в его пользу. Даже если это будет означать, что он потеряет ее. Сейчас главное было – пережить эту ночь.
Он вышел на кухню, чтобы хоть чем-то занять руки. Приготовил простой куриный бульон из пакета, нарезал хлеб. Действия были механическими. Потом вернулся в спальню. Она все так же лежала, но глаза ее были закрыты. Он сел на пол, прислонившись к кровати, и просто смотрел на нее.
Под утро, когда серый свет начал пробиваться сквозь жалюзи, она заговорила. Не оборачиваясь, голосом, хриплым от молчания и слез.
— Я не почувствовала ничего. Ни задержки, ни тошноты. Ничего. Если бы не эта авария… я бы и не узнала.
Он не ответил, давая ей говорить.
— Это как знак, правда? — горькая, почти истерическая нотка прокралась в ее голос. — Выжил. После всего. Чтобы напомнить мне… о чем? О самой большой ошибке в моей жизни?