— Это не ошибка, — его голос прозвучал тихо, но с такой несгибаемой твердостью, что она невольно обернулась. Он сидел на полу, прислонившись к кровати, и смотрел прямо на нее. В его глазах не было осуждения, нетерпения или даже надежды. Только спокойная, усталая ясность. — Ошибка — это поступок. Чей-то или твой. А это... это просто жизнь. Маленькая, ни в чем не повинная жизнь. И она уже здесь.
Энни смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его слова падали в тишину комнаты, как камни в гладкую воду, создавая круги, которые расходились, сталкиваясь с ее собственным хаосом.
— Неважно, кто дал ей начало, — продолжил он, и его взгляд стал еще более пронзительным. — Важно, кто будет рядом. Кто будет держать за руку, когда страшно. Кто будет поддерживать. Кто будет... любить. И воспитывать.
Он сделал паузу, сглотнув, словно подбирая самые важные слова.
— Я готов. К этому. К поддержке. К... всему, что потребуется. Если ты... если ты захочешь оставить этого ребенка, я буду рядом. Не как «дядя» или «друг семьи». Как отец. Настоящий. Его или ее отец. Потому что я люблю тебя. А значит, уже люблю и эту крошечную часть тебя, которая теперь живет своей жизнью.
Тишина повисла тяжелым, но уже не таким леденящим покрывалом. И в этой тишине Энни нашла в себе силы произнести самое большое, самое гнетущее из своих опасений. Голос ее был беззвучным шепотом, но каждое слово падало, как свинцовая гиря.
— Крис... — она выдохнула это имя, и его звук, казалось, отравил воздух в комнате. — Если он узнает... что ребенок его. Он не оставит нас в покое. Никогда. Он... он устроит настоящий ад. Будет преследовать, шантажировать, отнимет... — ее голос сорвался, и она сжала его руку так, что побелели костяшки. — Он уже разрушил столько. А с этим... с этим у него будет рычаг на всю оставшуюся жизнь. И над ребенком. И над нами. Ты же знаешь его, Лиам. Он не отступит.
Он сделал паузу, сглотнув, словно подбирая самые важные слова.
— Я готов. К этому. К поддержке. К... всему, что потребуется. Если ты... если ты захочешь оставить этого ребенка, я буду рядом. Не как «дядя» или «друг семьи». Как отец. Настоящий. Его или ее отец. Потому что я люблю тебя. А значит, уже люблю и эту крошечную часть тебя, которая теперь живет своей жизнью.
Тишина повисла тяжелым, но уже не таким леденящим покрывалом. И в этой тишине Энни нашла в себе силы произнести самое большое, самое гнетущее из своих опасений. Голос ее был беззвучным шепотом, но каждое слово падало, как свинцовая гиря.
— Крис... — она выдохнула это имя, и его звук, казалось, отравил воздух в комнате. — Если он узнает... что ребенок его. Он не оставит нас в покое. Никогда. Он... он устроит настоящий ад. Будет преследовать, шантажировать, отнимет... — ее голос сорвался, и она сжала его руку так, что побелели костяшки. — Он уже разрушил столько. А с этим... с этим у него будет рычаг на всю оставшуюся жизнь. И над ребенком. И над нами. Ты не знаешь его, Лиам. Он не отступит.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными старого, знакомого ужаса, который теперь приправлялся новой, невообразимой перспективой. Страх перед Крисом был не абстрактным; он был конкретным, острым, как лезвие. Это был страх за будущее, которое могло превратиться в бесконечную судебную тяжбу, в борьбу за опеку, в постоянное присутствие ядовитого человека в их жизни.
Лиам слушал, и его лицо стало жестким. Не злым, а собранным, как у полководца перед битвой. Он видел этот страх. Понимал его. Крис был его братом, и он знал его манипулятивную, собственническую натуру лучше, чем кто-либо.
— Тогда он не узнает, — сказал Лиам, и в его голосе не было сомнений. Это был не вопрос, а решение.
Энни смотрела на него, не понимая.
— Как? Он... он может догадаться, по срокам...
— Сроки можно скорректировать, — перебил он ее, его мысли работали с холодной, быстрой четкостью. — Врач, который нас сегодня смотрел, старший, мудрый. Он видел наш шок. Если я поговорю с ним... объясню ситуацию. Оформим все так, будто мы не знали о беременности и она была обнаружена позже. На пару недель. Так, чтобы дата зачатия попадала уже на наш с тобой период. У тебя нет явных признаков, это подтверждает врач. Это возможно.
Он говорил это не как фантазию, а как продуманный план. И в его словах была не ложь ради лжи, а щит. Щит для нее, для ребенка, для их будущего.
— А если он все равно не поверит? Если захочет тест ДНК?
— Тогда мы будем бороться, — взгляд Лиама стал стальным. — С лучшими юристами. Но до этого не дойдет. Потому что я не позволю ему даже приблизиться к вам. К тебе. Никогда. — Он снова взял ее лицо в ладони, заставив посмотреть на себя. — Слышишь меня, Энни? Это не его ребенок. Это наш ребенок. С момента, как мы узнали о нем. И я сделаю все, чтобы эта правда стала единственной, которую будет знать этот мир. И которую будет знать наш малыш.