63
Он обнял ее, прижал к себе, и она почувствовала, как сильно бьется его сердце — не от страха, а от решимости.
— Ты не одна, — прошептал он ей в волосы. — И не будешь. Никогда. Мы справимся. С этим. Со всем. Вместе.
К вечеру тишина в квартире стала невыносимой. Энни лежала неподвижно, уставившись в потолок, пока мысли в ее голове метались, как птицы в клетке. Она не могла больше оставаться здесь, в этом пространстве, пропитанном его заботой, его присутствием, его невозможными обещаниями.
— Я хочу выйти, — сказала она, садясь на кровати. Голос был ровным, почти спокойным. — Прогуляюсь немного. Выпью кофе.
Лиам, сидевший в кресле с книгой, которую не читал, поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнула тревога.
— Одна? Может, мне пойти с тобой?
— Нет, — она покачала головой, и на ее лице появилось подобие улыбки. — Тебе нужен покой. И мне нужно просто… подышать. Проветрить голову. Все в порядке, правда.
Он колебался. Она видела это по напряжению его челюсти, по тому, как его пальцы сжали обложку книги. Но он кивнул.
— Хорошо. Только далеко не уходи. И… напиши, если что.
Она кивнула, натянула джинсы, свитер, замотала гипс в старую куртку. В прихожей он остановил ее, взял за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза.
— Ты точно в порядке?
— Точно, — ответила она, и это была самая страшная ложь, которую она произнесла за последние дни.
Город встретил ее холодным вечерним воздухом и равнодушным гулом машин. Она шла без цели, сворачивая в случайные переулки, останавливаясь у витрин, в которых ничего не видела. Ноги принесли ее в маленькую кофейню, где они сидели с Лиамом неделю назад. Тогда она смеялась, примеряя платье цвета шампанского. Тогда мир был полон обещаний.
Она заказала американо, села у окна и позволила мыслям течь свободно.
Мельбурн. Они все равно туда поедут. Через несколько дней. Его семья ждет. Мать, отец, Люк с детьми. И Крис. Крис будет там. Она увидит его, будет сидеть с ним за одним столом, есть его стряпню, слушать его язвительные замечания. И он не будет знать. Ни о ребенке, ни о плане Лиама, ни о том, какую бомбу они носят в себе, притворяясь обычной парой.
Лондон. Потом они вернутся. В , в его квартиру, в их общую жизнь, которая вдруг стала такой сложной. И там, в Лондоне, вдали от сочувствующих взглядов врачей и его невыносимой готовности принять любой ее выбор, она это сделает.
Она сделает аборт.
Эта мысль, высказанная самой себе в тишине собственной головы, не вызвала ничего. Ни боли, ни облегчения. Только холодную, пустую ясность. Это был единственный выход. Единственный способ разорвать эту цепь, связывающую ее с Крисом, единственный способ не дать его тени упасть на их будущее — ее и Лиама.
Она знала, что Лиам будет против. Она видела это в его глазах, слышала в его голосе, когда он говорил о «маленькой жизни». Он не сможет ее остановить, но он попытается. Будет убеждать, уговаривать, смотреть на нее этим своим пронзительным взглядом. Поэтому она не скажет ему. Не сейчас. Может быть, никогда.
Я что-нибудь придумаю.
Она допила остывший кофе, оставила чаевые и вышла на улицу. Фонари зажглись, оранжевые пятна света расплывались в начинающемся тумане. Она смотрела на прохожих, спешащих по своим делам, и чувствовала невероятную, космическую отстраненность. Они не знают. Никто не знает. Внутри нее сейчас идет тихая война, а мир продолжает вращаться, равнодушный и прекрасный.
Она представила Лондон. Серое небо, привычный шум, ее маленькую квартиру с видом на парк. Она представила, как заходит в клинику, заполняет бумаги, ждет в очереди среди таких же женщин с такими же пустыми глазами. А потом — как выходит на улицу, свободная. Пустая. И никто никогда не узнает.
Кроме нее.
И Лиама, который будет смотреть на нее и видеть эту пустоту, даже если она научится прятать ее лучше всех на свете.
Она шла обратно медленно, останавливаясь у каждого светофора, словно оттягивая момент возвращения. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Лиама: «Кофе уже выпит? Я сварил настоящий, жду».
Она улыбнулась экрану — первая искренняя улыбка за этот бесконечный день. Она научится. Научится врать так, чтобы он верил. Чтобы не видел этой пустоты, этого плана, этой тихой решимости. Потому что если он узнает — он начнет спасать. А спасать здесь уже некого. Только ту, крошечную, которая даже не знает, что ее уже решили не спасать.