— Я знаю, — прошептала она. — Я все это знаю.
— Тогда какого черта ты планируешь аборт в Лондоне за его спиной? — рявкнул Том снова. — Ты думаешь, он не почувствует? Ты думаешь, он не поймет, что ты что-то сделала? Он актер, Энни. Он видит ложь за версту. И твою ложь он увидит обязательно. И тогда ты потеряешь его. Не из-за ребенка, не из-за Криса. Из-за того, что не доверилась ему.
Она молчала, потому что каждое его слово было правдой. Той самой, от которой она бегала последние два дня.
— Лиам любит тебя, — продолжил Том уже спокойнее. — По-настоящему. Так, как мало кто умеет. И он выбрал тебя. Со всем твоим прошлым, со всеми шрамами, с этим ребенком. Он сделал свой выбор. А теперь твоя очередь — выбрать его. Не "спасти", не "отпустить", а выбрать. Быть с ним. Довериться. Даже если страшно.
Вода в душе стихла. У Энни оставались секунды.
— Том... спасибо тебе. Ты...
— Не благодари, — перебил он. — Просто пообещай мне одну вещь.
— Какую?
— Пообещай, что не будешь ничего решать в одиночку. Что поговоришь с ним. По-настоящему, вывернув душу наизнанку. А потом, что бы вы ни решили, я буду рядом. Оба. Вы и я. Потому что мы — семья. Не по крови, а по выбору. И в семье не бросают друг друга в беде.
Энни кивнула, хотя он не мог этого видеть.
— Обещаю, — выдохнула она.
— Вот и умница, — голос Тома наконец-то смягчился. — А теперь иди. Иди к своему мужчине. И помни: ты сильная. Ты справишься. Но не одна. Никогда не одна.
Она положила трубку как раз в тот момент, когда дверь ванной открылась. Лиам вышел, замотанный полотенцем, с мокрыми волосами и обеспокоенным взглядом.
— Все в порядке? Я слышал, ты с кем-то говорила?
— Том звонил, — ответила она, и голос ее был ровным, но в глазах стояли слезы. — Увидел новости. Переживал.
Лиам подошел ближе, всмотрелся в ее лицо.
— Ты плакала.
— Немного, — призналась она. — Он... он хороший друг. Сказал то, что мне нужно было услышать.
Лиам опустился на диван рядом с ней, взял ее руку.
— Что именно?
— Что я дура, — улыбнулась она сквозь слезы. — И что я должна перестать решать все за нас двоих.
Он смотрел на нее, и в его глазах разгоралось что-то теплое, обнадеживающее.
— Твой друг — гений.
— Согласна, — она прижалась к его плечу.
Три дня пролетели как одно мгновение — странное, тягучее, наполненное тишиной и близостью, какой у них не было раньше. Они почти не говорили о главном. Иногда Энни ловила себя на мысли, что это затишье перед бурей, но рядом с Лиамом даже эта мысль теряла свою остроту.
Он был невероятен. Несмотря на собственные травмы, он заботился о ней с такой естественной нежностью, будто делал это всю жизнь. Приносил завтрак в постель, массировал здоровую руку, когда она затекала от неподвижности, включал те самые глупые сериалы и комментировал каждую серию так смешно, что она впервые за долгое время смеялась по-настоящему.
Его тело восстанавливалось медленно, но верно. Синяки на плече и ребрах из фиолетовых стали желто-зелеными, головокружения почти прошли. Вчера вечером он впервые сам, без ее помощи, надел рубашку и довольно улыбнулся ей в зеркало.
— Смотри, я почти человек.
— Ты всегда был человеком, — ответила она. — Просто немного помятым.
Сегодня утром они собирались в Мельбурн. Чемоданы стояли в прихожей, аккуратно упакованные, билеты лежали на столе. Энни смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается холодок. Там, в Мельбурне, ждала его семья. И Крис.
Лиам подошел сзади, обнял ее за талию, уткнулся носом в макушку.
— Боишься?
— Немного, — призналась она.
— Я рядом, — прошептал он. — Весь вечер буду держать тебя за руку под столом. Если Крис сканет хоть одно слово, которое тебе не понравится, я врежу ему. Даже несмотря на травму.
Она фыркнула, но в груди потеплело.
— Ты не сможешь врезать одной рукой.
— Смогу. У меня левая тоже неплохо бьет, — он чмокнул ее в висок. — Шучу. Я буду паинькой. Ради тебя. Ради нас.
Она повернулась в его объятиях, заглянула в глаза.
— Лиам... я хочу тебе кое-что сказать. Перед тем как мы поедем.
Он замер, и в его взгляде мелькнула тревога, которую он тут же спрятал.
— Говори.
— Я... — она сглотнула. — Я не приняла окончательного решения. Насчет ребенка. Я все еще боюсь. Но я обещала Тому, и я обещаю тебе: я не буду делать ничего в одиночку. Что бы ни случилось в Мельбурне, что бы ни произошло дальше — мы будем решать вместе. Хорошо?
Он смотрел на нее долго, очень долго. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.
— Хорошо, — сказал он просто. — Это все, о чем я просил.