Отец все так же сидел на кровати, безнадежно глядя на стенку. Тони очень тихо поставил поднос на столик и сказал:
— Я внизу поел и принес это тебе на случай, если ты потом почувствуешь голод. Не раздевайся, просто ложись. Вот так. Не гасить свечку, нет? Спокойной ночи.
Он наклонился, чтобы поцеловать отца, почувствовал, что тот пожимает его руку, и услышал шепот:
— Ты славный мальчик.
Он понял, что достиг своей цели.
В запасных комнатах не было белья, только серые полосатые подушки без наволочек и аккуратно сложенные одеяла. Антони не пошел к бельевому шкафу и кое-как устроил себе постель из одеял, выбрав комнату, в которой не жила Эвелин.
IX
Так Антони узнал, сколь бесповоротна, сколь неумолима смерть. Гнетущая атмосфера, создаваемая отцовским горем — горем тем более безысходным, что честность ученого отвергала пошлые утешения веры в загробную жизнь, — побуждала Антони сосредоточиться на мучительных образах. В течение многих недель, во сне и наяву, его преследовала картина несчастья, которого никто не видел и которое так и осталось тайной. Что испугало кобылу? Тони в его душевных терзаниях иногда казалось, будто он сам был косвенно виноват, словно какая-то враждебная ему сила принесла в жертву его мать, чтобы разбить его счастье; но уже через мгновение ему становилась очевидной нелепость такой мысли. Еще чаще он проклинал ясность своей памяти, которая, вопреки ему самому, упорно воскрешала то, что он жаждал забыть! И снова и снова видел гроб, неуклюже покачивавшийся на плечах людей в черном, по роду своей службы обязанных быть безмолвными и мрачными. Затем гроб застывал на высоком катафалке и выглядел таким несказанно мертвым. Сам погребальный обряд казался тривиальным, неуместным и невыносимым из-за своей показной стороны. Тони не мог изгнать из своего сознания чувства ужаса и возмущения, испытанного им во время долгой, медлительной поездки в церковь; мучительного, безмолвного ожидания начала службы; мрачной сентиментальности, которую пастор и присутствующие вкладывали в слова, по существу не лишенные сами по себе известного величия; нового страшного покачивания гроба на пути к вырытой могиле; бескровного, искаженного страданием лица отца и судороги отчаяния, когда земля гулко ударилась о дерево гроба; дальних родственников, которых он видел впервые; болезненного любопытства деревенского люда и безысходной пустоты остатка дня. Все это было бесчеловечно жестоко.
Позднее при каждом посещении кладбища у Тони болезненно сжималось сердце, когда он видел, как могильный холмик постепенно оседал и разрушался под действием дождя и солнца, как затем дерновый покров, сперва положенный отдельными ясно заметными кусками, постепенно становился сплошным и, наконец, как его сменил уродливый белый камень с еще более уродливой надписью на нем. Тони глядел на выгравированное имя и две даты — банальные скобки, в которые заключена была человеческая жизнь, бывшая частью и началом его собственной жизни. Он чувствовал, что либо законы человеческого бытия жестоки и отвратительны, либо человеческое сознание развилось настолько, что стало проклятием. Это было так грустно, что превращалось почти в позор.
Хенри Кларендон замкнулся в безмолвной скорби, которую Антони не в силах был побороть. Они встречались лишь за столом, да и тогда беседа велась настолько односторонне, что Тони легко впадал в молчание. Отец жил за запертой дверью кабинета или же совершал продолжительные одинокие прогулки. Иногда ночью, когда Антони не спалось, он слышал, как отец беспокойно бродит по дому. И Тони стало казаться, что солнце покинуло небеса и жизнь его превратилась в бесконечную вереницу серых, безрадостных недель. Предоставленный самому себе, он тоже бродил часами или же сидел, погруженный в тяжкие думы, на террасе, в лесу, или на овеянных ветром холмах. Но упоение природой прошло, и если в нем и пробуждалось вновь ощущение вечности бытия — то была вечность печали. Помимо того, он без конца читал, сперва книги матери, стараясь проникнуться мыслями, которые когда-то были ее собственными, а затем почти без разбора все, что мог найти. Только это и спасло его от духовного самоубийства — мертвенной отцовской апатии.
Маргарет и Робин прислали ему соболезнующие письма, которые, казалось, пришли из другого мира; и все же они тоже помогли ему не погрузиться в унылую атмосферу дома. Робин закончил свою вторую книгу, она принята, и он поехал в Италию, чтобы начать третью. Его описания Флоренции и Рима пробудили в Тони ревнивый интерес, и он стал читать все книги домашней библиотеки, имевшие отношение к Италии. Маргарет сообщала ему о пьесах, операх и лондонских вечерах; а затем надето уехала с семьей в Шотландию. Тон ее писем был дружеский, но не более, а у Тони не хватало духа изображать страсть, которая, казалось, была погребена под серым пеплом бесцельного существования.